полярное сияние

— Гарри Поттер, — холодный голос мягок как никогда и странно пуст, будто говорящий не верит, что после стольких лет вот-вот исполнится его заветное желание. — Мальчик-Который-Выжил. В лесу полно людей, но Гарри не смотрит на них. Не может смотреть. И, стоя этой ночью на пороге — метафорическом — Завесы, он видит напоследок череду пленительных цветов: красные глаза, зелёный свет… белый. Но начинающий просыпаться Гарри видит не ночной лес. Сон о нём уходит под воду, только теперь не так глубоко. Словно прятавшийся гриндилоу, он ждёт шанса снова утянуть невнимательного пловца на дно. Гарри вертится и мечется от… массы иных нестройных, путаных образов, как в те ночи, когда приходил его черёд надевать на шею цепочку с… почему они вообще по очереди её носили, а не бросили в ту зачарованную, бездонную сумочку? Была же причина. Должна была быть. Но она проскальзывает мимо, как вор в ночи, едва Гарри пытается её схватить… Он почти тонет в море обжигающего золота, крики и звон тревоги, и драконий рык… Чопорный, болезненно-недоверчивый призрак горько роняет: «Он был очарователен», и в руках плавится, кровя, нечто, похожее на венец… Мальчик в книге, а потом — не в книге. Стоит, расправив плечи, и смотрит сверху вниз. Красивый и страшный… и Гарри так больно не из-за проткнутой, быстро немеющей холодной руки… Едва заметно подрагивающая ладонь оглаживает спину и притягивает ближе. Губы касаются шрама, и Гарри тут же обмякает в тёплых, но по-прежнему напряжённых объятиях. Он открывает глаза в темноте их спальни и пытается проморгаться. — Том? — голос сипит. Он что, кричал? Гарри вслепую подаётся вперёд, но они уже так близко, что зрение ему и не особо нужно. Лоб прижимается ко лбу, соприкасаются кончики носов. Он наконец привыкает ко мраку и как будто смутно видит глаза напротив, но не может разобрать их цвет. — Прости, — шепчет Гарри, когда Том так и молчит. — Кажется, мне приснился кошмар. — Знаю, — голос мягок как никогда и странно пуст (цвета. Гарри почему-то думает о цветах), а потом Гонт закрывает глаза, словно прячет их. — Мне тоже. Гарри хотелось бы верить, что эти жуткие обрывки ни о чём не говорят — временами его сны лишь бессмысленные сны, а не отголоски похороненных воспоминаний — но зарождающаяся надежда быстро вянет. Они с Томом не делят бессмысленных снов. — Сколько раз я оказывался на грани смерти? — пытается пошутить Гарри, уловив в мало-помалу блёкнущих образах общую нить. Том не разделяет веселья и отвечает честно, глухо, сражённо (виновато, виновато): — Слишком много. — О, — Гарри прижимается лицом к его шее, и в груди Тома расцветает восторг… и желание отпрянуть. — Теперь ясно, почему ты ведёшь себя как чёртов параноик. Макушку обвевает мягкий, безрадостный смех, и в волосы вплетаются пальцы, заставляя чуть запрокинуть голову. Поцелуй осторожный, но полный чувств. Нужный и с нуждой. Когда становится понятно, что сегодня им уже не уснуть, они встают, но не одеваются, а накидывают на пижамы халаты. Цепочка в вырезе рубашки вдруг привлекает внимание. Гарри мягко поддевает её и тянет на себя, но не для того, чтобы в очередной раз рассмотреть медальон, а чтобы почувствовать... Гарри сам не знает что: это всё тот же безликий кусок металла. Гонт стоит неподвижно и просто ждёт, но Гарри поднимает глаза и натыкается на насторожённый взгляд и напряжённо сжатую челюсть. Том останавливается у стола в кабинете, собираясь позвать Гобиаса, только Гарри хватает его за рукав и тянет за собой. — Давай не будем их будить. Гонт словно хочет возразить, но позволяет увлечь себя вниз. За окнами темно. До рассвета, должно быть, ещё час-два, впрочем, на время Гарри не смотрит. Он уже получше ориентируется на кухне, хотя Гофри не особо даёт ему здесь хозяйничать, стараясь самостоятельно готовить всё, чего бы ему ни заказали. Лишь изредка оказавшийся рядом Гобиас может положить руку брату на плечо и отослать на помощь Джилли, чтобы предоставить Гарри доступ к кухонной утвари. На его памяти Гобиас — первый домовик, который понимает, что иногда жизненно необходимо сделать что-нибудь самому, а не получить желаемое по щелчку пальцев. — Болтунью? — и Том всё-таки закатывает глаза. Даже не понятно, как в тот раз сдержался. — Как пожелаешь, дорогой, — бормочет он и возится с чайником и заварником, пока Гарри разбивает яйца, словно сама мысль свалить на него всю «грязную работу» наносит Гонту личное оскорбление. Забавно, в детстве Гарри ненавидел готовку, а теперь, когда ему не «следует» ею заниматься, она для него всё равно что медитация. Хотя он нарочно выбирает блюда попроще: сейчас лишь яичницу с тостами, чтобы Тома удар не хватил. А ещё Гарри до сих пор не по душе столовая. К счастью, Том это понимает и, как ни в чём ни бывало, расставляет чашки на обычно простаивающем кухонном островке с барными стульями. Те стоят не по обе стороны стола, а рядом, и это кстати: сегодня они стремятся держаться как можно ближе друг к другу. Гарри приваливается к плечу Тома, и есть так оказывается очень удобно: Том левша, так что они не толкаются локтями. — У тебя раздражающе хорошо получается, — замечает Том, как никто другой умудряясь замешать комплимент на претензии. — Я набирался опыта с тех пор, как научился ходить, — признаётся Гарри и даже не удивляется чужому праведному гневу, который, впрочем, тут же вытесняет задумчивое понимание. — Нас не пускали на кухню, чтобы мы не таскали еду из кладовки — так бы оно, разумеется, и было — но матроны находили для нас иные унизительные обязанности. Это чуть ли не первый раз, когда Том сам рассказывает о своём детстве, хотя Гарри всегда берёт и вываливает на него любые: хорошие и плохие (по большей части, конечно, плохие) всплывающие воспоминания. В силах предложить лишь собственное понимание, Гарри переплетает их пальцы, и они сидят так до конца завтрака, а потом Том взглядом даёт понять, что перебьёт всю посуду, если Гарри потребует её помыть, так что они оставляют грязные тарелки с чашками в раковине для Гоффри. Они, не сговариваясь, идут к дивану в гостиной на первом этаже и садятся встречать рассвет. По-прежнему переплетённые руки лежат у Тома на колене, голова Гарри — у него на плече, а Том прижимается щекой к его макушке. Прекрасная поза, чтобы вздремнуть, но ни одному из них этого не хочется. Гарри уже не ждёт восхода так нетерпеливо, как в первый раз. Тьма раннего утра — тихая, пограничная зона, в которой они пока могут позволить себе не думать о том, как изменит их отношения прошлая ночь или кошмарный сон. И снова Гарри отчаянно надеется, что рассвет этот растянется в веках. Но солнце встаёт в своём неуклонном и неумолимом темпе. Рука на его руке сжимается крепче, гладит большим пальцем по коже. Да, Гарри тоже хотел бы посидеть так ещё чуть-чуть, но вместе с восходом в голову лезут мысли. Хочет он Тома, но нужно ему время с самим собой. Ему надо подумать. Том подносит его ладонь к губам, целует, а потом поднимается с дивана, помогая встать Гарри. Оба молча возвращаются в спальню, переодеваются и так же молча выходят в коридор, останавливаясь перед дверью кабинета Тома. Гарри, неожиданно для обоих, хватает Тома за отвороты мантии и тянет к себе. Поцелуй лишён и намёка на изящество: они несколько раз больно стукаются зубами. Длиннопалые ладони ложатся на щеки, и Том отвечает так же мокро и пылко. Этот поцелуй не про технику, а про чувства. И, полный ими, Гарри спускается по лестнице, ощущая затылком чужой взгляд, и, лишь оказавшись внизу, слышит, как открывается и закрывается дверь. Первым делом он пробует перенести разрозненные образы из сна в дневник, чтобы потом их осмыслить, но стоит только подумать о них и начать записывать… если честно, от одного вида собственного почерка в простой чёрной тетради рука дрожит, и приходится сглатывать вставший поперёк горла тошнотворный ком. «Об этом я думать не хочу», — Гарри впервые посещает подобная мысль об одном из потерянных воспоминаний (но не впервые он ощущает, как оно засело где-то в самом нутре). Гарри стоит на пороге чего-то. Чего-то важного. И хотя он понимает это, разум противится. Ему отчаянно хочется взбежать по ступенькам и броситься Тому в объятия, дать этому страшному чувству уйти. Невысказанным, непознанным. Гарри отбрасывает дневник, но идёт не наверх, а хватает метлу и выбегает в сад. Он машет Гобиасу и Джилли, но не подходит к ним поболтать, а тут же взмывает в воздух. Нужно просто проветрить голову, убеждает себя Гарри, но, едва глянув на границу участка, он рассредотачивает взгляд, чтобы рассмотреть чуть заметный купол защитных чар. Чар, за которые, как сказал ему Том, метла не вылетит. Блаженно-наивный ещё две недели назад Гарри и не пытался. Он принял на веру, что защита отводит глаза магглам и не пускает чужих, другие нюансы его не волновали. И есть ли они? Что произойдёт, если спуститься и подойти к самым воротам? Предупредят ли чары Тома, что Гарри вот-вот выйдет за защиту? Да и сможет ли он выйти? Гарри не уверен, что подобные заклинания вообще существуют, иначе зачем в Азкабане держали дементоров для охраны и без того безоружных волшебников? Или им всё-таки оставляли палочки? Гарри ни разу об этом не спрашивал, но Сириус же как-то защищался. Метла проседает сантиметров на тридцать, когда он крепче сжимает рукоять. Сириус. Имя навевает нежность, светлую тоску и тупую боль воспоминаний. Этот человек много для него значил, и этого человека он давным-давно потерял. И это был не первый и не последний человек в веренице его потерь. Все тревоги отступают, пока Гарри силится вспомнить остальных. Да, в череде возникающих образов он иногда улавливал ощущение не одиночества, но почему-то никогда не сосредотачивался на нём. Оно как будто не имело значения. У него был Том. Человек без друзей и семьи, который странно этим гордился, который так простодушно и искренне спросил лишь на второй день пробуждения Гарри: «Разве нам с тобой кроме друг друга нужен ещё кто-то?», и Гарри не смог не согласиться с подразумеваемым ответом: «Никто. Нам больше никто не нужен». Человек, который без стеснения показывал, что уже очень давно Гарри — центр его вселенной, и сам стал для очнувшегося Гарри этим центром… Он мягко приземляется всего через двадцать минут после взлёта и, отмахнувшись от обеспокоенного вопроса Гобиаса, возвращается в дом. Гарри вешает метлу в держатель, а потом поднимается по лестнице не крадучись — у него бы это всё равно не вышло — но как можно тише, словно скрип ступенек привнесёт осознание в то, что он собирается сделать, и заставит передумать. Гарри входит без стука. Они всегда знают, где найти друг друга, и ждут их или нет. Стучать — лишнее. Гарри ошибся, думая, что Том тратит это время на порядком подзаброшенную работу: тот сидит не за столом, кожаное кресло с высокой спинкой стоит вполоборота к окну. Том не поворачивается, хотя явно ждал его появления. Гарри останавливается в нескольких шагах, разглядывая чужой профиль. — У меня есть друзья, — говорит он тихо, но уверенно, а в голове проносятся образы, что раньше казались неважными и неясными: пушистая копна, веснушки, рыжие волосы, движущаяся по шахматной доске фигурка и «История Хогвартса» на столе рядом с перьями и пергаментами. — Где они? Почему не приходят ко мне? Том молчит. Он переводит на Гарри взгляд — будто не может не смотреть — но лицо его замкнуто. В Гарри вскипает подозрение, которое озвучивать не хочется. — Они знают, что я очнулся? Они… — ещё одна зловещая мысль, прежде его не посещавшая: — Они вообще знают, что я здесь? — Нет, — лёгкость, почти небрежность ответа чудовищно спорит с эгоистичной сутью. — Почему? — упорствует Гарри, хотя сердце заходится вовсе не от любви, когда Том встаёт. — Они же наверняка задают вопросы обо мне, о том, что произошло и где я… Том шагает к нему, и Гарри невольно — инстинктивно — пятится. У него перехватывает дыхание от чужой боли, и без того напряжённо-выверенное лицо Тома каменеет; его боль звенит смирением и ледяной, пугающей Гарри решимостью. — Никто не спрашивал о тебе, любовь моя, — ни ровный голос, ни его нежность ничуть не скрывают желания ранить. — Никто не ищет тебя. — Они считают меня мёртвым, — понимает Гарри с подкатывающей к горлу тошнотой. Глаза жжёт. — Они не знают, что я впал в кому. Ты дал им понять, что я умер. — По сути дела, Гарри, — мягко поправляет Том, — ты действительно умер. Я ощутил это. Когда твоё сердце остановилось, я пал вместе с тобой, а потом просто не стал обнародовать тот факт, что всего через минуту я снова почувствовал, как ты сделал вдох, по-прежнему лёжа там, где я тебя оставил: посреди мощёного двора. У Гарри дрожит подбородок, и слёзы всё-таки катятся из глаз, но он тут же зло обтирает их. — Почему… — собственный сдавленный голос режет ухо. — Почему ты так поступил? Том склоняет голову и снисходительно улыбается, явно находя его наивность очаровательной. — Потому что иначе они попытались бы забрать тебя, — произносит он, словно это и так понятно. — Боже, — Гарри зажмуривается. Сердце колотится в груди отбойным молотком, и голос его едва слышен. Не говори он на парселтанге, Том бы, наверное, ничего не разобрал. — Ты… мы не… — Гарри силится найти слова и собрать их воедино. — Мы уже не были вместе. Чёрт. Я порвал с тобой, да? Том прикусывает губу, будто сдерживает многозначительную улыбку, будто ему смешно, и в то же время его душит подкрадывающаяся ядовито-чёрная горечь. — Гарри… дорогой, — голос как острозаточенный клинок в шёлковых ножнах. — Есть у тебя удивительный дар истолковывать факты так, что хотя выводы твои и неверны, но… — Том тихо, глухо, почти зло смеётся, — сама суть их истинна. Он снова шагает вперёд, и Гарри снова пятится, но на сей раз до самой стены, потому что Том идёт на него, глядя сверху вниз жадным, свирепо-хищным взглядом, словно вспоминает о вопиющей, совершённой по отношению к нему давным-давно несправедливости. О забытом Гарри предательстве. — Что касается твоего вопроса, дорогой, ответ, к сожалению — да. Ты хотел покончить с нашей… связью. Говоря твоими словами, ты «порвал» со мной. Том подаётся ближе, будто собирается поцеловать. Карие глаза то темнеют, то светлеют, пока не делаются багряными, как свежая кровь. — Точнее, — шепчет он, овевая губы Гарри дыханием, и в его голосе безумная, лютая радость мешается с воспоминаниями о гневе и боли. — Ты попытался.

* * *

— Да он помешан на тебе, да? — нервно «пошутил» однажды Рон, когда Гарри пытался растолковать им мотивы Тёмного Лорда. Монстра, которого он понимал лучше прочих. Даже лучше Дамблдора. Гермиона выговорила Рону за бестактность и посмотрела на Гарри так, словно тот вот-вот рассыплется. Он вымучил из себя мрачную улыбку, но не смех, который бы разрядил обстановку и придал бы грубоватым словам Рона куда более несерьёзное и нереалистичное значение. Помешанность на чём-то — как будто забавная штука, да? Вот только нет в ней ничего забавного. Особенно если это взаимно. Догадывался ли Гарри об этом уже тогда? Чуял ли где-то в глубине души, что не всё так просто с их связью и что это не объяснишь даже лучшим друзьям? Отправился бы он так смело в лес всего несколько месяцев спустя, если бы знал, что эта ночь обернётся не тем, чего все ждали? Обратил бы он против себя собственную палочку? Сбежал бы? Или не сошёл бы с пути? Та ночь должна была стать концом, а не началом. Впрочем, когда на них распространялись общие законы мироздания?

* * *

Самое страшное, что Том сейчас открыт и верен себе как никогда, и отчасти он рад, что отныне ему незачем сдерживаться. И Гарри — искренне — тоже за него рад. Самое страшное, что тот одержимый, вечно насторожённый собственник, которого Гарри узнал за эти два с половиной месяца, был сдержанным Томом. Самое страшное, что в глубине души Гарри всегда это знал и втайне очаровывался его усилиями. Самое страшное, что, несмотря на все жуткие признания, Гарри хочет податься к этому чудовищу и сомкнуть их губы, будто ничего не произошло. Самое страшное, что, глядя в бесповоротно багровеющие глаза, Гарри вспоминает, каково это — умирать. И вспоминает имя. Имя это вдруг оказывается ключом от всех дверей, за которые Гарри заглядывал сквозь замочные скважины; а теперь он вспоминает всё. Он толкает Гонта что есть мочи, но тот не отшатывается, а отступает, то ли ожидая подобного, то ли решив дать Гарри передышку. Иначе он мог бы упереться руками в стену и не сдвинуться с места. Гарри куда ниже, да и силы у него уже не те: новая метла не требует той же спортивной формы и сноровки, что прежняя. Гарри распахивает дверь и бросается вниз по лестнице. Никто не пытается его остановить (зачем? Ему не выбраться отсюда). Гарри снова выбегает в сад, на сей раз не встречая никого из эльфов, а, быть может, просто не замечая их. Оказавшись у каменного забора в дальнем углу участка, он падает коленями в траву, безжалостно сминая несколько распустившихся цветов, и зарывается пальцами в землю. Гарри скорее задыхается, чем дышит, и в голове бьётся истеричная мысль, что надо включить в свою рутину пробежки. В детстве он был отличным бегуном. Но как бы далеко Гарри ни убежал, ему не убедить себя, что всё произошедшее — ложь, ужасная махинация, чтобы высмеять его, унизить, держать в узде. Что открывшееся ему знание — сорванная маска, а не кипяток, в котором уже плавает сваренная заживо несчастная лягушка. Никакое расстояние не перекроет этого давящего, мрачного, но насыщенно-яркого: «мой ты нужен мне хочу тебя хочешь — беги но далеко не отпущу ты не уйдёшь ты мой люблю тебя хочу мой мой мой…» Ничто не поможет спрятать и схоронить воспоминания о поцелуях с Лордом Волдемортом, о тех заветных, тёплых чувствах и той заботе со стороны убившего — буквально — его человека. Гарри кашляет, давясь подступающими к горлу рыданиями, и прикрывает рот ребром ладони. Его собственная саморазрушительная мантра разительно отличается (что, правда?) от чувств Волдеморта: «и тебе нравилось как ты мог как чёрт подери он мог тебе нравиться он тебе нравился как ты умудрился облажаться с единственным доверенным тебе делом и даже не сдохнуть нормально он тебе нравился нравился ты его хочешь тебе нравится принадлежать ему и он твой этот злобный помешанный собственник это невменяемое дьявольское отродье он весь твой ты допустил это он мой твой да что блядь с тобой не так?» Из-за прижатой ко рту ладони прорывается пронзительный, странный скулёж, и Гарри, сам этого не замечая, раскачивается из стороны в сторону. Как здорово было бы рухнуть тут замертво. «А тут у нас покоится Гарри Поттер, свихнувшийся от поцелуев злобного сукина сына… Точнее, не от самих поцелуев, а от того, что по веским причинам пора было с ними завязывать, а ему не хотелось». Ах, вот теперь он рыдает. Гарри прячет лицо за ладонями, забывая о мешающейся со слезами грязью. Что ж, по крайней мере, это первый раз, когда он позволяет себе плакать так безысходно и тоскливо, не боясь чужого осуждения. Никто не велит ему собрать яйца в кулак и вести себя как положено отважному гриффиндорцу. Гарри ведь уже так пробовал, и ничего путного из этого не вышло. Он, блядь, по-прежнему здесь, он не сел послушно в поезд с Дамблдором, потому что Гарри — тупой влюблённый… Боже, нет. Это не его мысль, кыш, сгинь, не дай ему её заметить, чёрт побери… Гарри успокаивающе напоминает себе, что они не читают мысли друг друга, изящно игнорируя тот факт, что для разделяющих одну на двоих душу слова — пустой звук. (Ведь в этом и заключалась проблема, едва Гарри пришёл в себя: его мозг решил, что слова для него так же бесполезны, как память). Он роняет руки на землю и дышит. Просто… просто дышит.