полярное сияние

Он замирает так надолго, чувствуя, как немеют подогнутые, перепачканные землёй колени. Он сидит со звеняще-пустой головой, которой никак не мог добиться на занятиях по Окклюменции. И это состояние не покидает его, пока кое-кто не выходит из дома и не останавливается в нескольких шагах за спиной. Он не мог домовика прислать? Серьёзно? Неужели ему столь отчаянно хочется быть рядом, что он готов проглотить отчаянное же желание Гарри никогда больше его не видеть? (Да). — Дождь собирается, — ровно произносит Волдеморт. И он, конечно, прав: Гарри чует потяжелевший от влаги воздух. — Вернись в дом. Гарри молча смотрит в стену. Сзади беззвучно выдыхают через нос. Он не слышит этого, но замечает. — Мне тебя отнести? — мягко спрашивают у него. Гарри встаёт и, глядя в землю, обходит Волдеморта по широкой дуге. Тот любезно не идёт следом, пока Гарри не переступает порог, любезно не хлопая за собой дверью. Он оказывается в столовой, не понимая, почему именно сюда привели его ноги. Может, потому что они совсем не проводили здесь время и ничто не наведёт на мысли вроде: «Вот на этом диване я люблю читать, свернувшись калачиком. А Том тогда устраивается вон в том кресле напротив. А у этого окна мы целовались вчера днём и утром, и два утра тому назад, когда улицу затянуло туманом». Руки сжимаются в кулаки. Гарри не знает, то ли ему сесть, то ли остаться стоять. За ним появляется То… Волдеморт, и Гарри быстро проходит вглубь комнаты, останавливаясь по другую сторону стола. Он оборачивается и упирается безучастным взглядом То… Волдеморту в грудь. Они не садятся. Две мучительные минуты оба молчат и просто стоят, прежде чем Волдеморт понимает, что сам Гарри не произнесёт ни слова. — Полагаю, у тебя есть вопросы, — делает он первый шаг. Гарри дёргает плечом. В комнате вновь воцаряется тишина. На столе вдруг возникает чайный сервиз с клятыми птифурами и мини-бутербродами, как будто призванными дополнить шикарную обстановку. Гарри переводит взгляд к распашной двери между столовой и кухней, открывает рот для дежурной благодарности и... его прошивает волной обжигающей чёрной ярости. Дрожа и с трудом соображая, что происходит, он поджимает губы, когда до него доходит глубина едва не совершённой ошибки: если за несколько часов молчания он посмеет первые слова обратить к одному из домовиков, а не к замершему напротив человеку, несчастное существо за дверью тотчас мучительно умрёт. Гарри шумно втягивает носом воздух, пытаясь успокоиться. Если он искал напоминания о том, с кем имеет дело — вот оно. Гарри вцепляется в спинку стоящего перед ним стула и делает очередной размеренный вдох. — Ладно, — говорит он наконец, глядя в стол, но обращаясь к Волдеморту и только к нему. Как тот и хотел. Ещё вдох. Ещё. — Ладно, — мягко повторяет Гарри. — Давай… поговорим. Он заставляет себя сесть и, желая потянуть время и занять руки, наливает чаю, выкладывая на десертное блюдце пару бутербродов. Если ему вздумается сболтнуть что-нибудь оскорбительное или откровенно глупое, будет чем рот набить, хотя последнее, чего он хочет — есть. Заметив его готовность к диалогу, Волдеморт тоже глубоко вдыхает, остужая кипящую ярость, и опускается напротив. Он даже не смотрит на поднос, а дважды постукивает пальцами по столу, гоня остатки гнева, прежде чем снова заговорить. — У тебя грязь на лице. Гарри отвечает выражением, близким к безразличному пожатию плеч. Рука тянется к нему, но застывает, стоит Гарри вздрогнуть, и выводит широко известный жест беспалочкового очищающего, словно так и было задумано: — Scourgify, — кожу знакомо покалывает, Гарри морщится и наконец поднимает взгляд. — Больше не трогай меня. — Я и не трогал, — ласково возражает Волдеморт, а потом проводит языком по зубам за сомкнутыми губами и возвращает руку на стол. — Магией — тоже. Волдеморт выразительно медленно моргает — это едва ли лучше закатывания глаз — но не спорит. По крайней мере, пока. Гарри приходит в голову, что он чаёвничает с Лордом Волдемортом в самой настоящей домашней обстановке. Боже правый, куда катится его жизнь? Гарри откидывается на спинку стула и заставляет себя как следует разглядеть мужчину напротив. Вспыхнувшие минуту назад алым глаза вновь делаются необычного — любимого Гарри когда-то — винно-шоколадного цвета. Пожалуй, это удобный сигнал, показывающий, когда их владелец особенно зол или кровожаден. Не то чтобы Гарри нужны подобные подсказки. Если присмотреться, красноватые у Волдеморта не только радужки, но и припухшие веки, как, наверно, и у добрый час проревевшего снаружи Гарри. Стоп, он тоже?.. Из-за Гарри?.. Он отметает эти мысли. Нет, он не… не будет об этом думать. И представлять не будет, и уж тем более — спрашивать. Гарри по-детски внушает себе: Тёмные Лорды — связанные намертво с чужими душами или нет — не плачут. Гарри отводит взгляд, зная, что Волдеморт делает то же самое, опять немелодично постукивая пальцами по столешнице, словно ему стыдно, словно его поймали за чем-то непристойным… Гарри уверяет себя, что и на это Тёмные Лорды не способны. — Как… — он замолкает, не договорив: «Как мы пришли от твоего желания запытать меня до смерти к этому?» Гарри отпивает чаю, чтобы перефразировать вопрос: — Что произошло после… того как я умер? Давай начнём с этого. Волдеморт кивает. — Я велел принести тебя из леса во двор школы. Тогда один из Пожирателей и нашёл кольцо Гонтов, хотя и не представлял его ценности, преподнося мне. Они обыскивали окрестности на случай, если ты привёл подкрепление, засевшее где-нибудь в засаде. Гарри смотрит на отныне намертво связанное с пальцем кольцо и тихо сглатывает. Известно ли Волдеморту, что это — не просто реликвия его рода? Гарри старается не думать об этом, сосредотачиваясь на рассказе. — Твоё тело положили у моих ног на всеобщее обозрение, чтобы до каждого дошло: война официально закончена. Многие тут же сдались, — Волдеморт стискивает зубы, будто воскрешая в памяти тот момент. — Некоторые — нет. — Кто? — спрашивает Гарри, втайне боясь ответа. Сложно вообразить, что сразу не сдавшиеся тогда выжили. — Твои друзья, само собой, — Гарри звучно сглатывает, но не просит назвать имён. — И, по всей видимости, несколько вдохновлённых примером однокурсников. Ну и члены Ордена. Возможно, тебе приятно будет узнать, что я потерял пару лучших лейтенантов за те двадцать минут, прежде чем стих последний бой, — зрачки Волдеморта снова заливает алым, когда он добавляет: — И Нагини. Напряжение, о котором Гарри и не подозревал, отпускает сведённые плечи. Он бы разделил горе человека, потерявшего фамильяра, если бы по его вине не лишился Хедвиг, а после той ночи в доме Батильды Бэгшот… «Скатертью дорога», — мстительно думает Гарри, спрашивая: — Кто её убил? — Невилл Лонгботтом, — Тёмный Лорд отвечает ему довольно неприглядной усмешкой и подаётся ближе. — Возможно, тебе также приятно будет узнать, что в пылу сражения я успел лишь дважды проклясть его пыточным, прежде чем убил, — усмешку сменяет не столь противная, но не менее жестокая улыбка. — И кстати, меч Гриффиндора я велел переплавить, на том и кончилось его гордое наследие. Гарри крепко зажмуривается и стискивает зубы. Плевать ему на меч, плевать, как его добыли из Гринготтса, но новость о смерти Невилла — как гром среди ясного неба. Гарри больше не хочет говорить о друзьях. Пусть это и верх трусости. Не время скорбеть перед убийцей друга. Он оплачет Невилла потом, сейчас нужно слушать: кто знает, будет ли ещё Волдеморт так откровенен с ним. Гарри моргает, гоня жгучую сухость — предвестника слёз — и умудряется не заплакать. — Так… — он прочищает горло. — Всё закончилось, и ты… ты узнал, что я один из твоих?.. — Гарри замолкает, не в силах произнести это слово. Волдеморт не отвечает сходу, разглядывая Гарри в тишине. Когда он начинает говорить, в его голосе нет жестокой насмешки, только нежность: — Да. Я… даже с другого конца двора я ощутил твой новый первый вдох, будто сделал его сам. И я понял, кто ты для меня. Кем стал с той самой ночи в Годриковой Впадине, — он опять, на сей раз безрадостно, усмехается. — Откровенно говоря, я не сразу догадался, почему ты тотчас не вскочил и не напал сзади. — И что, ты просто спёр моё тело и смылся, оставив других разгребать последствия Битвы? Волдеморт склоняет голову в небрежном согласии. — По сути — да. Победа была обеспечена и без моего присутствия, а мне нужно было спрятать тебя, прежде чем остальные поняли бы, что ты жив, — он обводит взглядом комнату, имея в виду сам дом. — Это место, конечно, не лучший выбор, но мои люди неоднократно зарекомендовали себя полными бездарями в защите моих сокровищ, и довериться им я не мог. Кроме того, я даже не рассматривал варианты, которые не позволили бы мне постоянно быть рядом. Волдеморт произносит это так, словно похитить впавшего в кому мальчика, которого он же пытался прикончить, и держать его в старом доме им же убитых родственников, в особо защищённых комнатах, в собственной блядской постели — обычное дело. Да здесь столько неправильного, что… Гарри от самой мысли становится тошно. Он понятия не имеет, как объяснить это сидящему напротив человеку. Поэтому Гарри переключается на относительно безопасную тему. — А теперь расскажи, как ты обзавёлся шевелюрой и носом. К слову: поздравляю с этим приобретением, — с лёгкой иронией роняет он. И тут же жалеет об этом: тень улыбки и возведённые к потолку глаза живо напоминают о сегодняшнем утре. О том, что было раньше. — Это неважно и несущественно. Тот сваренный в котле сосуд всегда был временным решением. Мне подходило любое тело, способное двигаться и держать палочку. Волдеморт наливает чаю, накладывая на чашку согревающие чары, и неприятное ощущение нормальности крепнет. — Чтобы войти в силу, мне понадобились бы недели выздоровления, и я не мог себе их позволить, даже когда обо мне знали только Пожиратели и Орден. Как завоеватель Британии я не мог дать слабину ни перед союзниками, ни перед врагами. Я мог уединиться, лишь закрепив своё положение на всех фронтах, иначе всё посыпалось бы карточным домиком: да исчезни я ненадолго, первыми бы разбежались мои же охрабревшие последователи. Гарри, выпятившись, смотрит, как непринуждённо Волдеморт добавляет в чай сахар и сливки, словно не раскрыл сенсационную информацию, которая в прошлом перевернула бы ход войны. — Хочешь сказать, ты выглядел как та тощая нечестивая пародия на человека, потому что болел? Тёмный Лорд не обижается на нелестное описание, а хмыкает поверх кружки и делает глоток. — Именно. Как неловко для всякого, кто имел честь сражаться со мной тогда, да? — тянет он, опуская чашку. — Знали бы они, что хватит и одного проклятия, обошедшего мой щит, чтобы выбить меня из игры. Чёрт, да не осторожничай я так, ту бренную оболочку свёл бы в могилу и сквозняк. — Боже, — бормочет Гарри и, опершись локтём на стол, прячет лицо в ладони. По их связи течёт невыносимо злорадное и вместе с тем искреннее веселье. — Но я не только об этом говорил, — начинает он через минуту, отводя руку. — Не только о внешности. Ты… ты другой, — за весь их разговор Гарри ни разу не оскорбили, не высмеяли и не запытали до беспамятства. Волдеморт делается серьёзным, будто задумывается. — Похоже, так считает большинство. На самом деле я… такой, каким был раньше. Более-менее. — До того, как начал создавать хоркруксы? — понимает Гарри. — До того, как создал слишком много, — уточняет Волдеморт. И какой у него новый предел? — Как это произошло? — спрашивает вместо этого Гарри. Волдеморт снова задумывается, не отвечая сразу. — Один из тех вопросов, на который у меня нет точного ответа, — наконец признаётся он. — Никто не заходил в экспериментах с магией души так далеко. Соответственно, и изысканий никаких нет. У меня есть лишь теории. Гарри рисуется Волдеморт в белом халате, то и дело переливающий содержимое одних кипящих колб в другие, и он изо всех сил сдерживает смех. Тёмный Лорд пытливо поднимает бровь, но Гарри качает головой и жестом призывает продолжать. Несколько часов назад он с удовольствием поделился бы шуткой, но сейчас — не несколько часов назад. Волдеморт сжимает зубы, но подчиняется: — Теория первая: ваша маленькая охота на хоркруксы не убивала частички души, а освобождала и возвращала мне. Это самый очевидный и в то же время нереальный сценарий. — Да, этого не может быть, — соглашается Гарри. — Ты бы заметил. Волдеморт на диво безмятежно — учитывая тему — кивает. Похоже, не разбитая вдребезги душа перевешивает кровожадную обиду от свершённого однажды факта уничтожения её осколков. — Дамблдор как-то сказал… — Гарри замолкает, когда на него накатывают раздражение и неприязнь от одного имени, и едва не заводит глаза. — Он сказал, что поглотить душу из хоркрукса можно раскаянием, но не факт, что человек это переживёт. — Я тоже читал об этом в собственном исследовании по теме, — отмахивается Волдеморт, словно его до сих пор бесит вероятная правота почившего директора хоть в чём-то. — И это ведёт нас ко второй теории. — Только не говори, что ты покаялся во всех учинённых тобой убийствах и бесчинствах, — это даже не вопрос. — И не собирался, — Волдеморт смотрит на Гарри со странным блеском в глазах. — Ответственно заявляю: я жалел о единственном убийстве, совершённом моею рукой. Что несколько иронично: ведь та смерть не оказалась фатальной, — он жмёт плечами. — Но кто знает? Вдруг достаточно и этого? Гарри яростно мотает головой. — Ну нет. Иначе это было бы ужасно, беспредельно несправедливо. Волдеморт улыбается широко и непритворно, будто услышал не детское нытьё, а вывод мудреца. — В том-то и дело, дорогой. Магия априори несправедлива. Это люди отчего-то решили вписать справедливость в какой-то там моральный кодекс. — Не называй меня так, — буркает Гарри, отводя взгляд, и тут же вновь вскидывает его. — Ты говоришь о магии как о живой сущности. — А разве я не прав? — улыбка Волдеморта меркнет, но не исчезает. Его вопрос звучит преддверием странной философской трясины, что засосёт их надолго, и Гарри решает её обойти. — Это все теории? — Есть ещё одна, — Волдеморт подпирает слабо сжатым кулаком щёку, рассеянно и явно неосознанно принимая позу мыслителя, которая несправедливо ему идёт… если, конечно, мрачные гении — ваш тип. (Гарри сказал бы, что ему это не по вкусу, но факты — упрямая штука). — Что ж… назовём это расширением изначально загнанной в рамки души, — судя по тому, как осторожно Волдеморт подбирает слова, именно это его рабочая теория. Похоже, над ней он в основном и размышлял, осознав, что размышлять вообще есть о чём. — И я не о возвращении утраченного, а скорее… о культивировании нового. — О чём ты? — теряется Гарри. — Как можно отрастить душу? — А ты как думаешь? — мягко спрашивает Волдеморт. — Когда растёт обрезанное или сломанное? — Гарри не уверен, что будит в нём его странный взгляд. — Ответ: когда за ним ухаживают, Гарри. (Вспышка: тяжёлые, но нестерпимо пустые руки; колыбельная, слов которой он не помнит, но им слова и не нужны; что-то забытым багажом валяется под скамьёй, но Гарри выносит его на свет и прижимает к самому сердцу без тени страха, осуждения и сомнений, ведь каждый заслуживает чьей-то безоговорочной любви, правда? Правда?) (А был ли сам Гарри жизненно кому-то необходим?) Он опять крепко зажмуривается, чтобы не видеть, не вспоминать, потому что всё неправильно, всё пошло наперекосяк… — Сперва я пробовал тебя ненавидеть, — голос, тщетно пытающийся держаться лёгкого, беззаботного тона, знаком Гарри лучше собственного. — «Да как он смеет», — думал я. «Этот глупый мальчишка не ведает, что творит со мной, даже не давая шанса проклясть его, накричать…» — Том больше не дышит ни ровно, ни спокойно. Они оба так не дышат. — Это походило на издевательство: ты существовал, а я ощущал это каждую секунду. Я чувствовал тебя на задворках сознания, словно нежелающую уходить навязчивую мысль. Каждую минуту, каждый час и день — ты неизменно был рядом. — Прости, — шепчет Гарри. — Я этого не хотел. — Ох, знаю, — тут же отвечает Том. — Дорогой, я отлично это знаю. Но факт остаётся фактом: ты, Гарри Поттер, сделал так, что я жить без тебя не могу. Ты каждым вдохом крал моё одиночество и самодостаточность. И теперь они мне не нужны, — Гарри слышит скрежет ножек по полу, прежде чем Волдеморт подаётся к нему и обхватывает пальцами подбородок. Гарри открывает глаза, и Волдеморт магнитом притягивает его взгляд. Глаза у него алые, как кровь, до боли быстро пульсирующая в груди. — Сейчас ты противишься этим чувствам, как я когда-то. Хуже того: пытаешься делать вид, будто ничего не происходит, — пальцы сжимаются крепче. — Я тебе этого не позволю. Я — не ты, любовь моя. Я не добр. Навязываться я не стану, но и прятаться от меня не дам. Гарри не в силах отпрянуть, даже когда хватка становится почти болезненной. — Ты мой, Гарри Поттер. И я никогда — ни на миг — не позволю тебе считать иначе.