Машина для убийств

Полигон находился в восточной части базы, за колючей проволокой и тремя рядами бетонных блоков, которые должны были сдерживать осколки и любопытные взгляды. Дазай бывал здесь раньше, но никогда в качестве участника — только как наблюдатель, сидящий в защищенном бункере с планшетом в руках и смотрящий на экраны, где маленькие фигурки солдат бегали по разрушенным зданиям, падали и не вставали. Сегодня все было иначе: сегодня его фигурка тоже должна была появиться на этих экранах, и он думал об этом со странным, почти забытым чувством, которое нельзя было назвать волнением, но и равнодушием оно тоже не было.

***

Командующий ждал их в оперативном отделе — том самом кабинете с панелями под орех и телефонами трех цветов, куда Дазай впервые пришел два дня назад за серой папкой с грифом «Совершенно секретно». Сегодня папок было больше: они лежали на столе ровной стопкой, прижатые по краям металлическими уголками, и каждая имела свой цвет — серый, синий, красный, — и Дазай знал, что каждый цвет означает разный уровень доступа и разную степень риска. Командующий сидел на своем обычном месте, его левая рука, парализованная старым осколком, лежала на подлокотнике кресла, и он постукивал пальцами правой по столу — коротко, отрывисто, как телеграфный ключ, отбивающий точку, тире, точку. Чуя стоял рядом с Дазаем, и это соседство было странным: два дня назад они впервые увидели друг друга в комнате для адаптации, и с тех пор прошло ровно сорок восемь часов, за которые между ними случилось все — от удушения до молчаливого перемирия под одной лампой. Теперь Чуя стоял с прямой спиной, его руки были снова в ограничителях — новых, усиленных, с более толстой цепью и более широкими браслетами, — но Дазай заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются, будто он проверяет, насколько сильно эти новые игрушки сковывают его движение. На шее Чуи, там, где воротник формы не закрывал кожу, Дазай видел свежие синяки — не те, что он оставил, а другие, более старые, желтоватые по краям, которые говорили о том, что жизнь в интернатах и на программе «Армагеддон» была не сахаром даже для того, кого называли «невосполнимой ценностью». — У вас есть задание, — сказал командующий, и его голос был таким же сухим, как всегда, без приветствий и вступлений. — Квартал 17-Б. Снайперы. Тридцать человек как минимум, укрепленные позиции, подвалы соединены ходами сообщения. Он развернул карту на столе, и Дазай увидел знакомые очертания — этот квартал он изучал еще в академии, на тактических занятиях, где преподаватели любили использовать его как пример идеально укрепленного района. Узкие улицы, высокие здания с толстыми стенами, подвалы, которые переходят в подземные коммуникации, и везде — огневые точки, расположенные так, чтобы простреливать каждый сантиметр пространства. Штурмовая группа из двухсот человек пыталась взять этот квартал два дня, и за два дня они потеряли семьдесят бойцов, а продвинулись ровно на один дом — тот самый, с которого начали, и который теперь был разрушен до основания. — Штурмовая группа отводится, — продолжал командующий. — Дальше работаете вы двое. Накахара идет первым, Дазай — координация с наблюдательного пункта. Чуя не сказал ни слова, но Дазай заметил, как его плечи напряглись — не от страха, а от того особого предвкушения, которое бывает у хищников перед выходом на охоту. Он смотрел на карту, и его голубые глаза скользили по изгибам улиц, по отметкам огневых точек, по красным кружкам, которыми были обозначены позиции снайперов. Дазай тоже смотрел на карту, но видел другое: не точки и кружки, а линии — линии атаки, линии отхода, линии огня, линии, которые соединяли всех этих людей в одну сложную, смертоносную паутину. Его пальцы скользили по бумаге, повторяя изгибы улиц, и он уже знал, что будет делать через час, через два, через три, и знал, что это сработает, потому что всегда срабатывало, когда он просчитывал все варианты. — Вопросы? — спросил командующий. — Нет, — ответил Дазай, и Чуя просто покачал головой, даже не открывая рта.

***

Вертолетная площадка находилась на крыше штаба, и ветер здесь всегда дул сильнее, чем внизу, срывая с голов ушанки и заставляя людей инстинктивно пригибаться, даже если они знали, что опасности нет. Дазай не пригибался — он стоял прямо, смотрел, как техники проверяют лопасти несущего винта, и думал о том, что его тысяча двести сорок семь шагов до крыши отсчитывались от другой крыши, более низкой, где не было вертолетов и вооруженной охраны, а был только низкий парапет и тридцать метров пустоты до асфальта. Чуя вышел из здания в полной боевой выкладке, и Дазай на секунду замер, потому что вид у него был внушающий. Бронежилет — новый, с керамическими пластинами, которые могли выдержать прямое попадание из крупнокалиберной винтовки — сидел на нем как влитой, хотя Дазай знал, что стандартные размеры никогда не подходили Чуе, и эту форму шили на заказ в той же лаборатории, где делали ограничители и экспериментальные импланты. На ногах — тяжелые армейские ботинки с усиленной подошвой, на поясе — подсумки с магазинами и гранатами, на груди — разгрузочный жилет, из которого торчали какие-то провода и трубки, ведущие к экзоскелету. Экзоскелет был новым — Дазай видел такие только в каталогах военных разработок и на закрытых презентациях, куда его приглашали как перспективного стратега. Тонкие титановые дуги охватывали ноги и руки, соединенные с системой сервоприводов на спине, и все это работало от компактного аккумулятора, который крепился на пояснице и весил, по документации, не больше трех килограммов. Экзоскелет усиливал мышцы в пять раз, позволяя носителю поднимать вес, в десять раз превышающий его собственный, и бежать со скоростью, недоступной обычному человеку. Для Чуи, который и без экзоскелета был сильнее любого солдата, эта штука делала его чем-то за пределами человеческих возможностей — не человеком, а оружием, которое носит форму и дышит воздухом. — Выглядит внушительно, — сказал Дазай, подходя ближе. — Как чувствуешь себя в этом? — Тяжело, — ответил Чуя, и его голос был приглушен шлемом, который он еще не опустил на лицо. — Но терпимо. Дазай обошел его вокруг, осматривая крепления и застежки, и заметил то, что техники, готовившие Чую к вылету, почему-то пропустили: застежка на левой стороне бронежилета была не защелкнута до конца — пластиковая пряжка вошла в паз только наполовину, и при ударе или резком движении она могла расстегнуться, и тогда керамическая пластина съехала бы в сторону, открывая незащищенную зону. Он протянул руку, чтобы поправить, и Чуя перехватил его запястье раньше, чем пальцы коснулись ткани. — Не прикасайся, — сказал Чуя, и в его голосе была та самая агрессия, которая заставляла охранников бледнеть и лейтенантов запинаться на полуслове. Дазай не убрал руку. Он смотрел в глаза Чуе, и в его взгляде не было ни страха, ни вызова — только спокойная уверенность человека, который знает, что прав, и не собирается доказывать это словами. — У тебя застежка не защелкнута, — сказал он. — Пуля прилетит — и пластина съедет. Ты получишь пулю в бок, истечешь кровью за три минуты, и вся программа «Армагеддон» пойдет к черту, потому что их бесценный образец решил, что ему никто не может поправить бронежилет. Чуя смотрел на него еще несколько секунд, и его пальцы сжимали запястье Дазая с такой силой, что Дазай чувствовал, как кости трутся друг о друга. Потом Чуя разжал хватку и опустил руку. — Делай быстро, — сказал он. Дазай поправил застежку, проверил остальные крепления, подтянул лямки на плечах, которые были ослаблены, и отступил на шаг, оценивая результат. Бронежилет сидел теперь правильно, плотно облегая тело, не болтаясь и не перекашиваясь. — Готово, — сказал Дазай. — Теперь ты хотя бы не умрешь из-за халатности техников.

— Я и не собирался умирать, — ответил Чуя, и в его голосе впервые за эти дни Дазай услышал нечто, напоминающее уверенность, а не просто агрессию.

***

Чуя высадился в эпицентре в 9:47 утра, и первые три минуты Дазай просто смотрел на экран планшета, где маленький красный значок, обозначавший Чую, двигался по карте с такой скоростью, что система слежения дважды теряла его и перезапускала трекинг. Наблюдательный пункт находился в двух километрах от зоны боевых действий — старый бетонный бункер, оставшийся еще с прошлой войны, с толстыми стенами и узкими амбразурами, через которые Дазай мог видеть только клубы дыма на горизонте и вспышки взрывов, слишком далекие, чтобы оценить их масштаб. Все, что ему было нужно, помещалось в планшете: карта, данные с беспилотников, каналы связи с артиллерией и авиацией, и красный значок, который метался по экрану, как запертая в коробке муха. Чуя работал как машина для убийства — это был единственный способ описать то, что Дазай видел на экране и слышал в наушниках. Он врывался в здания не через двери, а через стены, потому что двери были слишком узкими и могли быть заминированы, а стены поддавались удару экзоскелета, рассыпаясь в кирпичную пыль и открывая проходы там, где их не ждали. Он швырял врагов с такой силой, что они отлетали на несколько метров и не вставали, и Дазай слышал в наушниках хруст костей и крики, которые обрывались так же внезапно, как начинались. Снайперы стреляли с верхних этажей, но Чуя двигался слишком быстро, и пули ложились в пол, в стены, в потолок, но не в него — ни разу, ни одна, за все эти три минуты, которые Дазай смотрел на экран затаив дыхание. Но потом Дазай заметил то, что Чуя, поглощенный боем, видеть не мог. Снайперы перегруппировывались. Их значки на карте, которые до этого были разбросаны по всему кварталу, начали собираться в одном месте — в старом административном здании в центре сектора, с толстыми стенами и подвалом, уходящим на три этажа вниз. Они не отступали — они заманивали Чую в ловушку, создавая видимость хаотичного отхода, чтобы он пошел за ними, уверенный в своей силе, и тогда они ударили бы со всех сторон, из всех окон, из всех подвальных щелей, и даже экзоскелет не спас бы его, когда пули полетят с двадцати направлений одновременно. *Он слишком прямолинейный*, подумал Дазай, и его пальцы забегали по планшету, вызывая карту, прокладывая маршруты, просчитывая вероятности. *Его ведут. Если он зайдет в то здание, его окружат. Тридцать снайперов с трех этажей — он не выживет. Даже с экзоскелетом.* Он нажал кнопку связи, и в наушниках раздался треск помех, потом голос Чуи — тяжелое дыхание, звуки выстрелов, крики. — Чуя, отходи на юг, — сказал Дазай, и его голос был спокойным, деловым, как будто он просил передать соль за обедом. — Немедленно. — Занят, — ответил Чуя, и Дазай услышал, как он что-то ломает — стена или дверь, или человеческие кости, разницы не было. — Я почти у цели. — Ты не у цели. Тебя ведут в ловушку. Снайперы собираются в здании 17-В. Если ты зайдешь туда, тебя окружат. Чуя не ответил. Дазай смотрел на экран и видел, как красный значок продолжает движение к зданию 17-В, не отклоняясь, не сбавляя скорости. Чуя видел врага и рвался вперед, как разъяренный бык, который не замечает ничего, кроме красной тряпки перед носом. — Накахара, — Дазай сменил тон, и в его голосе появился лед — та самая интонация, от которой офицеры в штабе замирали и солдаты на плацу сбивались с шага. — Это приказ. Отходи. Или я отключаю поддержку с воздуха. Тишина в наушниках была тяжелой, и Дазай знал, что Чуя слышал его, но не отвечал, потому что был занят — потому что видел врага, потому что в нем проснулось то, что лаборатории называли «повышенная агрессия», а сам Чуя называл просто «я не умею останавливаться». Красный значок на карте вошел в здание 17-В, и Дазай закрыл глаза на секунду, чтобы принять решение, которое он уже принял за три минуты до этого, когда впервые увидел перегруппировку снайперов. Он открыл глаза, нажал другую кнопку на планшете и сказал в микрофон: — Артиллерия, квадрат 17-В, полное накрытие. Повторяю, полное накрытие. Огонь на поражение. В наушниках раздался голос артиллерийского офицера — удивленный, почти испуганный: — Подтвердите, в квадрате 17-В свои? Значок друга там, система показывает... — Подтверждаю, — сказал Дазай. — Огонь. Земля содрогнулась. Даже в бункере, в двух километрах от эпицентра, Дазай почувствовал, как вибрация прошла через бетонные стены, через пол, через его ботинки, через позвоночник, заставив зубы заныть от резонанса. Первый залп лег в цель, и экран планшета на секунду ослеп белым — это беспилотники зафиксировали вспышку и автоматически затемнили изображение, чтобы не повредить матрицу. Второй залп пришел через пятнадцать секунд, и стены бункера задрожали сильнее, с потолка посыпалась бетонная крошка, и где-то далеко, за горизонтом, встал черный гриб дыма, который Дазай видел в амбразуру, даже не прикладывая глаз к прицелу. Рация захрипела и замолчала — или это у Чуи села батарея, или здание 17-В перестало существовать вместе со всеми, кто был внутри, включая его. Дазай смотрел на экран, где красный значок мигнул два раза и исчез, и система слежения выдала ошибку: «Цель потеряна. Причина: неопределена». Он сидел неподвижно, держа планшет на коленях, и ждал, и в его голове было пусто — не было ни мыслей, ни чувств, только холодное, ровное ожидание, как у рыбака, который закинул удочку и теперь смотрит на поплавок, не зная, клюнет или нет. Он ждал три минуты. Потом пять. Потом десять. На одиннадцатой минуте красный значок появился снова — не на том месте, где пропал, а в двухстах метрах южнее, у края разрушенного квартала, и двигался он медленно, не так, как раньше, а как человек, который едва стоит на ногах, но все еще идет. Дазай выдохнул — первый выдох за все эти одиннадцать минут, и воздух вышел с хрипом, потому что он не замечал, как задерживал дыхание, пока ждал.

***

Дверь бункера распахнулась с такой силой, что сорвалась с петель и упала на бетонный пол с оглушительным грохотом. Чуя стоял в проеме, и вид у него был такой, что Дазай на секунду пожалел, что не пристегнут к стулу — потому что на человека, который выглядел так, как Чуя сейчас, невозможно было смотреть без желания оказаться как можно дальше. Форма была разорвана в нескольких местах, из-под нее виднелись керамические пластины бронежилета с глубокими царапинами от осколков, экзоскелет на левой руке был сломан, титановые дуги торчали в разные стороны, как перебитые кости, а лицо Чуи было покрыто копотью и кровью — чужой или своей, Дазай не мог разобрать, и это отсутствие понимания было страшнее, чем если бы он знал наверняка. Чуя пересек бункер за три шага, и Дазай не успел встать — тяжелые руки схватили его за грудки, рванули вверх, прижали к стене, и спина Дазая снова встретилась с бетоном, и в затылке снова стрельнула боль, напоминая о том, что два дня назад он уже ударялся головой об эту стену, и шрам еще не зажил. — Ты накрыл мой квадрат! — Чуя кричал, и в его крике было то, чего Дазай не слышал раньше — не просто ярость, а что-то личное, почти обиженное, как у ребенка, которого предал тот, кому он начал доверять. — Ты хотел меня убить! Дазай смотрел на него спокойно. В его глазах не было страха — только усталость, такая глубокая, что она могла соперничать с той, что он видел в глазах Чуи, когда тот сидел в комнате для адаптации, прислонившись к стене. Кровь на лице Чуи была свежей, она стекала по щеке, смешиваясь с потом и копотью, и Дазай подумал, что сейчас, вблизи, этот человек выглядит не как машина для убийства, а как мальчишка, который только что выбежал из горящего дома и не понимает, почему никто не пришел его спасать. — Я уничтожил двенадцать снайперов, которые зашли к тебе в тыл, — сказал Дазай, и его голос был таким же спокойным, как если бы он обсуждал погоду, и эта спокойная интонация, казалось, действовала на Чую сильнее, чем любой крик или угроза. — Если бы я не накрыл артиллерией, ты бы вышел оттуда с пулей в затылке. Я рискнул. Ты жив. Они мертвы. Это хороший обмен. — Хороший обмен? — Чуя тряхнул его, и голова Дазая мотнулась, ударившись затылком о бетон второй раз, и перед глазами снова поплыли черные точки. — Ты мог меня убить! — Но не убил, — ответил Дазай. — Артиллерия бьет по квадрату, а не по конкретным точкам. Ты был внутри, но не в эпицентре — я просчитал траекторию твоего движения, и ты должен был оказаться в юго-западном углу здания в момент первого залпа. Так и вышло. Чуя замер. Его пальцы, сжимавшие воротник Дазая, дрожали — от напряжения, от ярости, от того, что он только что пережил, от того, что этот человек с кудрявыми волосами и бинтами на шее говорил такие вещи, которые невозможно было ни принять, ни опровергнуть. Чуя замахнулся — правой рукой, сжатой в кулак, с такой силой, что, если бы удар достиг цели, Дазай, наверное, не встал бы уже никогда. Но Дазай перехватил его кулак на полпути — не силой, потому что силы у него было в разы меньше, а точным движением, которое поймало запястье Чуи в тот самый момент, когда кулак только начал движение, и не дало ему набрать скорость. — Ты стоишь тысячи пехотинцев, — сказал Дазай, и его голос был тихим, почти шепотом, но в этом шепоте слышалось что-то, что заставило Чую замереть и слушать. — Твоя смерть там спасла бы пять тысяч? Нет. Это была бы просто глупая смерть. Бессмысленная. Я не жертвую своими фигурами без причины. Запомни: ты — ферзь. Но ферзь тоже должен слушаться игрока. Он смотрел в глаза Чуе, и в его взгляде не было ни мольбы, ни угрозы, ни даже того ледяного спокойствия, которое он использовал, когда отдавал приказ артиллерии. В его взгляде было что-то другое — что-то, что Чуя не мог прочитать, потому что никогда не видел этого в глазах других людей: уважение, смешанное с чем-то более сложным, что отдаленно напоминало заботу, хотя само слово «забота» было настолько чуждым миру, в котором они оба жили, что даже думать о нем было странно. Чуя разжал пальцы. Он сделал шаг назад, потом второй, и его руки опустились вдоль тела, и он стоял посреди бункера, среди разбитой электроники и упавшей двери, и смотрел на Дазая так, как смотрел на него впервые — не с ненавистью, не с вызовом, не с той тяжелой, усталой злобой, которая была его единственной защитой от мира. Он смотрел с чем-то новым, и Дазай не мог определить, что это было — страх? Уважение? Или просто растерянность человека, который вдруг понял, что не понимает того, с кем ему предстоит работать, и это непонимание было страшнее любой угрозы, потому что с угрозами он умел справляться, а с этим — нет. — Ты ненормальный, — сказал Чуя, и его голос был тихим, почти спокойным, и в этой тишине было больше принятия, чем во всех криках, которые он издал за последние десять минут. — Я уже слышал это, — ответил Дазай, поправляя воротник и приглаживая волосы, которые растрепались во время драки. — Несколько раз. Сегодня. Он подошел к столу, взял планшет, который упал на пол, и провел пальцем по экрану, вызывая карту. Квадрат 17-В был отмечен красным — зона полного уничтожения, — и значков снайперов на нем больше не было. Только один значок — зеленый, целый, живой — медленно двигался к точке эвакуации, и под ним было имя: Накахара Чуя. — Пойдем, — сказал Дазай, направляясь к выходу. — У нас еще есть время до ужина. Я хочу посмотреть, как работают эти новые ограничители в полевых условиях. Вдруг ты их снова сломаешь, и мне придется писать рапорт. Чуя пошел за ним — не сразу, выждав несколько секунд, но пошел. И в том, как он двигался, в том, как его плечи опустились, и в том, как он смотрел на спину Дазая, идущего впереди, было что-то, чего не было два часа назад, когда они стояли на вертолетной площадке. Тогда Чуя был оружием, которое зарядили и направили на цель. Сейчас он был просто человеком, который шел за другим человеком, потому что не знал, куда идти еще, а этот хотя бы знал, куда вести. Дазай считал шаги — от бункера до вертолетной площадки было тысяча двести тридцать шагов, на семнадцать меньше, чем до крыши, — и думал о том, что сегодня он снова не пойдет смотреть вниз с парапета. Сегодня он пойдет в столовую, сядет напротив рыжего парня с голубыми глазами, и они будут молча есть армейскую кашу, и это молчание будет лучше любых разговоров, потому что в этом молчании было то, что Дазай не умел называть словами, но что заставляло его сердце биться чаще, чем обычно. Завтра в семь утра — общая физическая подготовка. И, наверное, еще одна война. Но это завтра, а сегодня они оба были живы, и этого было достаточно.