Машина для убийств

Ночь над военной базой была такой же серой и тяжелой, как и все предыдущие, но Дазай чувствовал, что эта ночь отличается от других — не погодой, не освещением, не расположением звезд, которых все равно не было видно из-за плотной облачности, а тем особенным напряжением, которое возникает перед решающим моментом, когда время растягивается, как резина, и каждая секунда длится вечность, а вечность сжимается до секунды. Они сидели в подсобке на складе боеприпасов — той самой, где Чуя прятался после того, как сломал руку солдату, и запах пороха и смазки был таким сильным, что казалось, им можно было дышать, как наркотиком, который затуманивает разум и притупляет страх. Дазай разложил на ящике карту — не ту, которую дал командующий, с фальшивым квадратом 17-В, а свою, настоящую, которую он составлял последние два дня, обходя базу, запоминая расположение постов, камер, патрульных маршрутов, времени смены караула. Он рисовал ее в голове, а потом переносил на бумагу короткими, отрывистыми линиями, которые для постороннего глаза выглядели как бессмысленные каракули, но для Чуи, который научился читать эти линии за время их совместной работы, они были понятнее любых слов. — Склады горюче-смазочных материалов находятся здесь, — сказал Дазай, и его палец ткнул в красный кружок в восточной части базы. — Рядом — склад боеприпасов. Если подорвать их одновременно, взрывная волна накроет всю базу. Включится система оповещения, солдаты побегут к очагу пожара, охрана КПП ослабнет. В этот момент мы прорываемся к южным воротам — здесь охраны меньше всего, потому что все думают, что опасность придет с севера, где линия фронта. Чуя слушал, не перебивая, и его глаза скользили по карте, запоминая маршруты, точки, повороты. Он не задавал вопросов — не потому, что все понимал, а потому, что доверял Дазаю так, как не доверял никому в своей жизни, и это доверие было одновременно и его силой, и его слабостью, потому что если бы Дазай ошибся, они бы оба умерли, и Чуя не смог бы даже винить его за это, потому что винить можно только тех, кому ты не верил, а он верил. Дазай оторвал от карты нижний угол, где был нарисован маршрут отхода, и протянул Чуе. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и на ней красными чернилами были отмечены точки, где их могли ждать патрули, места, где можно было укрыться в случае обстрела, и единственный выход — южные ворота, за которыми начиналась нейтральная полоса, а за ней — свобода, которой не существовало, потому что свобода на войне — это просто возможность выбрать, где и как умереть. — Если что-то пойдет не так, — сказал Дазай, и его голос был ровным, спокойным, как будто он обсуждал не побег из военной базы с риском быть расстрелянным на месте, а обычную тактическую задачу на учении, — ты уходишь. Без меня. Понял? Он смотрел в глаза Чуе, и в его взгляде не было приказа — была просьба, такая тихая и отчаянная, что Чуя почувствовал, как внутри него что-то сжалось, как сжимается кулак, когда сжимать его не нужно, но рука не слушается. — Без тебя я никуда не пойду, — ответил Чуя, и его голос был таким же ровным, но в этой ровности было железо, которое не гнется и не ломается, даже под самой большой нагрузкой. — Мы вместе. Дазай вздохнул — не тяжело, не устало, а как-то по-домашнему, как вздыхают люди, которые знают, что спорить бесполезно, и даже не пытаются. — Ты идиот, — сказал он, и в его голосе не было злости — только та теплая, почти нежная насмешка, которая была их языком, единственным, который они оба понимали. — Но спорить некогда. Он сунул карту в карман, проверил, на месте ли отмычки, украденные у коменданта днем, когда тот отлучился в туалет, оставив связку ключей на столе, и Дазай за три секунды снял отпечатки на пластилин, который всегда носил с собой в маленькой жестяной коробочке. Отмычки были грубыми, сделанными на коленке из подпиленных гвоздей, но они должны были сработать, потому что замки на складах ГСМ были старыми, еще с прошлой войны, и их не меняли, потому что менять замки на складах с боеприпасами было слишком дорого, а дешевле было каждый раз менять часовых, которые засыпали на посту и пропускали диверсантов. Чуя снял ограничители — они лежали на ящике, тускло поблескивая в свете единственной лампочки, и Дазай смотрел на его запястья, на бледные полосы, которые останутся на всю жизнь, как клеймо, как напоминание о том, кем его хотели сделать и кем он отказался быть. — Ты готов? — спросил Дазай, и это был последний вопрос, который он задал перед тем, как они вышли в ночь. — Нет, — ответил Чуя, и это была правда, потому что никто не бывает готов к тому, что они собирались сделать, даже если готовился всю жизнь. — Но это не важно.

***

Склады ГСМ находились в восточной части базы, за двумя рядами колючей проволоки и бетонным забором с колючей лентой поверху, и Дазай потратил два дня, чтобы найти способ проникнуть туда незамеченным. Решение пришло неожиданно — дренажный тоннель, который вел от старых казарм к складам, построенный еще в прошлом веке и забытый всеми, включая инженерную службу, которая раз в полгода присылала проверяющего, но тот никогда не заглядывал в люк за заброшенным зданием столовой, потому что люк был присыпан землей и зарос бурьяном. Дазай откинул люк — тяжелый, чугунный, проржавевший насквозь, — и спустился вниз, в темноту, которая пахла сыростью, гнилью и чем-то еще, что он не мог определить, но что заставляло его желудок сжиматься в тугой узел. Тоннель был низким — приходилось идти согнувшись, и вода доходила до щиколоток, холодная, мутная, с какими-то мелкими предметами, которые хрустели под подошвами ботинок, и Дазай старался не думать о том, что это были за предметы. Он шел в темноте, ощупывая стены руками, и через десять минут уперся в решетку — старую, ржавую, перекрывающую выход на поверхность. Отмычки сработали с третьей попытки — замок щелкнул, и Дазай приподнял решетку, выбираясь наружу, в ночь, которая была такой же серой, как и тоннель, но хотя бы пахла не гнилью, а бензином и мазутом. Он стоял за цистерной с горючим, и перед ним была вся база — склады, выстроенные в ряд, как солдаты на плацу, с табличками «Огнеопасно» и черепами на желтом фоне, которые в темноте казались не предупреждением, а приглашением. Часовой стоял у входа в главный склад — молодой парень, который клевал носом, прислонившись к стене, и его автомат висел на ремне так низко, что Дазай мог бы выхватить его, не потревожив хозяина, но ему не нужно было оружие — ему нужны были минуты тишины, чтобы заложить заряд. Он двигался бесшумно, как тень, и его пальцы, которые никогда не держали взрывчатку в боевых условиях, сейчас работали с той точностью, которая появляется у людей, когда от их действий зависит не только их жизнь, но и жизнь того, кто ждет их за забором, сжимая кулаки и считая секунды. Заряд был небольшим — пластит, детонатор, таймер, — но Дазай знал, что этого достаточно, чтобы поджечь топливо, а когда топливо загорится, огонь перекинется на соседние цистерны, и тогда уже никто не сможет остановить цепную реакцию. Он установил таймер на пять минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы добраться до выхода из тоннеля, выбраться на поверхность и уйти в безопасную зону, откуда они с Чуей должны были начать прорыв. Пять минут — это много, если ты стоишь на месте, и мало, если ты бежишь, согнувшись в три погибели, по тоннелю, который кажется бесконечным, и каждый шаг отдается в висках пульсирующей болью, и каждый вздох обжигает легкие, потому что воздух здесь спертый и тяжелый, как перед грозой. Он не добежал до люка. Патруль заметил его, когда он вылезал из тоннеля — два солдата с фонариками, которые шли по территории, проверяя периметр, и свет одного из них скользнул по фигуре Дазая, замер, а потом раздался крик: «Стоять! Руки вверх!» Дазай не остановился. Он побежал — не к люку, а в сторону, к забору, где колючая проволока была порвана еще месяц назад, когда через нее пытался перелезть пьяный сержант, и ее не починили, потому что все было не до того. Пуля просвистела над ухом — близко, так близко, что он почувствовал, как воздух режет кожу, и вторая пуля — она вошла в плечо, не глубоко, по касательной, но боль была такой, что перед глазами поплыли красные круги, и Дазай на секунду потерял равновесие, споткнулся, упал, поднялся, побежал дальше. Он нырнул в подземный переход — тот самый, что вел к южным воротам, — и его ноги сами несли его по темным коридорам, по лестницам, по лабиринтам, которые он выучил наизусть за два дня, и за спиной слышались крики, топот сапог, выстрелы, но пули ложились в стены, в потолок, в пол, и ни одна не попала в него, потому что сегодня был не его день умирать, или потому что ему просто повезло, а Дазай не верил в удачу, но сейчас он был готов поверить во что угодно, лишь бы успеть. Взрыв прогремел, когда он был уже у выхода. Земля содрогнулась — не так, как при артобстреле, когда толчки приходят с задержкой, один за другим, а одним мощным, сокрушительным ударом, который сбил его с ног и прижал к земле, и над головой, сквозь бетонные перекрытия, он услышал, как рушатся стены, как пламя пожирает топливо, как люди кричат, и в этом хаосе, в этом аду, который он сам создал, Дазай почувствовал странное, почти болезненное спокойствие — все шло по плану.

***

Чуя ждал у южных ворот, и когда взрыв осветил ночное небо оранжевым, почти дневным светом, он не вздрогнул — он улыбнулся. Улыбка была кривой, хищной, такой, которая появляется на его лице, когда он сбрасывает ограничители и перестает сдерживаться, когда он становится не человеком, а оружием, и это оружие было направлено на ворота, за которыми стояла охрана — четыре человека, не больше, потому что основные силы уже бежали к складам, где горело топливо, рвались боеприпасы, и командиры орали в рации, пытаясь понять, что происходит и кто отдал приказ стрелять. Чуя вышел из тени, и охранники увидели его — низкого, коренастого, с рыжими волосами и голубыми глазами, которые в свете пожара казались красными, как у демона из старых фильмов ужасов. Кто-то успел выстрелить — пуля ушла в молоко, потому что Чуя двигался быстрее, чем палец на спусковом крючке, и его удар пришелся на ворота — не на охранников, а на металлические створки, которые должны были выдерживать прямое попадание из гранатомета, но не выдержали удара его кулака. Металл прогнулся, затрещал, подался, и Чуя ударил второй раз, третий, и ворота рухнули, как картонный домик, подняв облако пыли и искр от оборванных проводов. Охранники побежали — не потому, что были трусами, а потому, что поняли: против этого они бессильны, их автоматы — игрушки, их бронежилеты — бумага, их жизнь — секунда, которую Чуя мог отнять одним движением. Но Чуя не стал их преследовать — он ждал Дазая, и каждая секунда ожидания была вечностью, потому что он не знал, жив ли Дазай, не ранен ли, не задержали ли его, не убили ли, и если убили, то Чуя не знал, что будет делать, потому что его план состоял только из одного пункта: «Мы вместе». Дазай выбежал из подземного перехода, когда небо уже горело, и база гудела, как потревоженный улей, и сирены выли на разных частотах, создавая какофонию, от которой закладывало уши. Его плечо было красным — кровь текла по руке, капала на землю, и он прижимал рану ладонью, но боль была такой, что он почти не чувствовал ее, потому что адреналин блокировал все, кроме самого главного — движения вперед. Чуя увидел его и рванул навстречу, и они встретились у разрушенных ворот, и Дазай хотел сказать что-то вроде «я же говорил, что все будет хорошо», но не успел, потому что из темноты вышли они — отряд военной полиции, пятнадцать человек, в черных бронежилетах, с автоматами и щитами, построенные в шеренгу, как на параде, но этот парад был не для зрителей — он был для них, для двоих дезертиров, которые посмели поднять руку на армию. Чуя встал перед Дазаем, заслоняя его собой, и это движение было таким естественным, таким быстрым, что Дазай не успел сказать «отойди, я сам», потому что он не мог сам, потому что его плечо было прострелено, и он едва стоял на ногах, и все, что он мог, — это смотреть, как Чуя делает то, для чего его создавали, но не так, как хотели создатели, а так, как хотел он сам. Первый ряд полицейских открыл огонь, и Чуя ушел в сторону — не от пуль, а от линии огня, и его движение было таким быстрым, что Дазай не успел проследить траекторию, он видел только результат: двое полицейских упали, их автоматы были сломаны, их щиты — разбиты, и Чуя стоял над ними, и его кулаки были сжаты, и его лицо было каменным, но в глазах, в этих голубых, холодных глазах, горел огонь, который Дазай видел только раз — в комнате для адаптации, когда Чуя швырнул его об стену и смотрел, как кровь течет по виску. Второй ряд полицейских перестроился, и Чуя снова атаковал, и Дазай видел, как он двигается — это не было движением человека, это было движение стихии, урагана, который сметает все на своем пути, не разбирая, где свое, где чужое, где друг, где враг. Он ломал руки, выбивал оружие, крушил щиты, и его сила, та самая, которую сдерживали ограничители, которую подавляли импланты, которую боялись даже те, кто ее создал, сейчас вырвалась наружу, и она была прекрасной и страшной одновременно, как огонь, как взрыв, как все то, что нельзя контролировать, но можно направить. Но Дазай видел и другое — как Чуя устает. Как его дыхание становится чаще, как движения теряют точность, как сила, которая была его даром и проклятием, начинает пожирать его изнутри, сжигая мышцы, перегружая сердце, истощая ресурс, который был не бесконечным, как думали в лабораториях, а очень даже конечным, и счет шел на минуты, может быть, на секунды. Чуя сражался, как в последний раз, и, наверное, так оно и было, потому что после такого боя не восстанавливаются, не приходят в себя, не возвращаются к нормальной жизни — после такого боя либо умирают, либо становятся теми, кем их хотели сделать, оружием без души, без сердца, без права на ошибку.

***

Лейтенант вышел из темноты, когда бой уже почти закончился — полицейские лежали на земле, кто-то стонал, кто-то молчал, и только один из них, самый молодой, с перепуганными глазами и дрожащими руками, все еще стоял с автоматом, направленным не на Чую, а на Дазая, который сидел у стены, прижимая раненое плечо, и не мог даже подняться, потому что потерял слишком много крови и силы кончились. Дазай узнал лейтенанта — это был тот самый парень из взвода Чуи, с которым они делили еду и сигареты, который сидел с ними у костра и рассказывал о своей девушке, о матери, о том, как мечтает вернуться домой и никогда больше не брать в руки оружие. Сейчас он стоял с автоматом, и его лицо было мокрым от слез, или от пота, или от крови, и его голос, когда он закричал «Стоять! Приказ — задержать дезертиров!», сорвался на фальцет, как у подростка, который еще не понимает, что делает, но уже не может остановиться. Чуя оказался между ними за долю секунды — он встал перед Дазаем, закрывая его своим телом, и смотрел на лейтенанта, и в его взгляде не было ярости, не было той холодной злобы, которая была его защитой от мира. В его взгляде было что-то другое — боль, усталость, понимание, что этот парень перед ним не враг, а жертва, такая же, как они, и что приказ, который он выполняет, не имеет смысла, но он все равно будет его выполнять, потому что не умеет отказываться, потому что его учили не отказываться, потому что отказ — это расстрел, и он не хочет умирать, он хочет жить, но для того, чтобы жить, нужно убить тех, кто еще вчера был его товарищами. — Опусти оружие, — сказал Чуя, и его голос был тихим, почти спокойным, как будто он разговаривал с ребенком, который забрался на крышу и боится спуститься. — Они послали нас на смерть. Ты это знаешь. Лейтенант смотрел на него, и его автомат дрожал в руках, и его глаза бегали от Чуи к Дазаю и обратно, и он не знал, что делать, потому что приказ был приказом, но внутри него, где-то глубоко, там, где он прятал все, что не хотел показывать, что-то кричало, что он не должен этого делать, что это неправильно, что эти люди не враги, что они такие же, как он, только им повезло меньше или больше — он не знал. — Приказ есть приказ, — сказал лейтенант, и в его голосе не было уверенности, но было отчаяние, потому что он уже сделал выбор, даже не понимая этого, и этот выбор был не в его пользу. Чуя сделал шаг вперед, и лейтенант нажал на спусковой крючок, но пуля ушла в сторону, потому что Чуя ударил первым — один удар, короткий, точный, такой, каким он сломал руку солдату на тренировке, такой, каким он убивал врагов в тоннелях и на улицах разрушенного города. Лейтенант упал, и его автомат выстрелил в последний раз, уже в воздух, и пуля ушла в небо, в черное, пустое небо, где не было звезд и луны, и Дазай смотрел, как Чуя стоит над телом, и его лицо было каменным, как у статуи, как у того самого оружия, которым его хотели сделать, но в глазах, в этих голубых, холодных глазах, была боль — такая сильная, такая глубокая, что Дазай почувствовал ее на вкус, как железо во рту, как кровь на губах. Чуя убил своего. Не врага, не противника, не того, кто стрелял первым, а своего, с кем делил еду и сигареты, с кем сидел у костра и слушал рассказы о доме, о матери, о девушке, которая ждала. И это было страшнее, чем любой бой, чем любая рана, чем любая смерть, потому что это была смерть не тела, а чего-то другого — того, что оставалось в Чуе человеческого, того, что Дазай пытался сохранить, обнимая его в подсобке, таща через нейтральную полосу, сидя с ним в темноте под обстрелом. Дазай поднялся — ноги дрожали, плечо горело, кровь текла по руке, капала на землю, но он поднялся и подошел к Чуе. Он не сказал ни слова — не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова были бесполезны, и он взял Чую за руку — за ту самую, которой он убил лейтенанта, — и сжал ее, и Чуя сжал в ответ, и они пошли в темноту, оставляя за спиной горящие склады, разрушенные ворота, тела полицейских и одного лейтенанта, который выполнил приказ и умер, потому что приказы не имеют значения, когда те, кто их отдает, не несут ответственности за тех, кто их выполняет. Тысяча двести сорок семь шагов до крыши. Сегодня Дазай туда не пойдет. Завтра — тоже. Может быть, никогда больше не пойдет, потому что теперь у него была не одна причина оставаться, а две — Чуя и память о лейтенанте, который смотрел на них перед смертью и, наверное, не понимал, за что умер, и, наверное, это было самым страшным — умереть, не понимая. Они шли в темноту, и за их спинами горела база, и сирены выли, и люди бежали, и никто не знал, что двое дезертиров, которых искали, чтобы убить, уже были далеко, и их следы терялись в нейтральной полосе, где не было ни своих, ни чужих, только пепел, только грязь, только небо без звезд, и двое мужчин, которые держались за руки, потому что боялись потерять друг друга в темноте, и это был единственный страх, который они признавали, и единственный, который имел значение.