Гниение

Начальство менялось, а кабинет оставался прежним — тот же портрет президента на стене, те же папки на полках, тот же удушающий запах растворимого кофе три-в- одном. Сколов сидел напротив полковника Свирского, сцепив пальцы в замок, стараясь не выдавать растущего раздражения. — Значит, — он остановился, пожалел, что не прочистил до этого горло. Голос его сейчас звучал слишком уж вымученно, — вы хотите, чтобы я снова работал с Романом? — уточнил он. Тучный и уже лысеющий полковник по-хозяйски откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком и тепло улыбнулся сидящему напротив молодому человеку. — Именно так, майор. Как вы наверняка уже знаете, Роман прошел реабилитацию, сдал все тесты, получил свой допуск. Теперь он может вернуться в строй. Сколов незаметно для себя самого напряженно забарабанил пальцами по столу. — И учитывая ваш опыт совместной работы, руководством было принято решение оставить вас напарниками. Мы посчитали, что так будет эффективнее. К тому же, Никифоров, как мы с вами оба знаем, был единственным человеком, с которым вы могли сработаться. Я до сих пор не обработал все жалобы, поступившие на вас от предыдущих четырех напарников, — он сморщил брови. Герман сжал челюсти так, что ему казалось, что зубы вот-вот раскрошатся. В висках запульсировало. — Полковник, — он говорил медленно, стараясь сохранить остатки самообладания, — я благодарен вам за доверие. Но Роман… он, как бы правильно выразиться… не в форме, совсем не в форме. Еще год назад он был на грани срыва. Его состояние мешало расследованию. Он опасен — для себя, для меня, для дела в конце концов. Те капли умиротворения, что были в нем до разговора с начальником, сейчас стремительно покидали его жилы. Свирский, вздыхая, провел рукой по редким седым волосам. — Я понимаю ваши опасения, Герман. Но учтите: он прошел полный курс терапии, наблюдался у психолога, сдал все нормативы. Формально — он готов к службе не менее, чем я или вы. К тому же… — полковник сделал паузу, почесал свой лысый подбородок, на котором, по всей видимости, отродясь ничего не росло, — у нас не хватает кадров, — он, словно виновато, потупил взгляд в пол, — вы сами знаете, какая у нас нехватка хороших специалистов. А у Романа есть талант, — он снова остановился, но было видно, что свою речь он не закончил, — когда он в норме. — Когда, — прошептал Сколов, — ключевое слово "когда", — сказал он уже громче, тоном, граничащим с наглым, — скажите мне, как давно вы видели его в последний раз? — он посмотрел начальнику прямо в его бесцветные глаза, — я вот видел его недавно. Выглядел он, мягко говоря, отвратительно. Так, будто его до сих пор каждую ночь мучают кошмары, — Герман прикусил губу, все же, не стоило ему говорить вслух все, что крутилось в голове, но было уже поздно, — и знаете что? Да так и есть! Я через это проходил. Это я вытаскивал его из запоев, уговаривал поесть, пытался достучаться до человека, убедившего себя, что умер пятнадцать лет назад. Это стоило мне моего сна, моих нервов и… почти что моего брака, — в правом глазу защипало, он почувствовал как по белку расползаются красноватые паутинки. Полковник недолго помолчал, переваривая весь объем вываленной на него информации, — а затем наклонился вперед. — Герман, я понимаю, — голос его был спокоен, но в нем чувствовалась наработанная с годами ожесточенность, — но и ты пойми меня правильно, — незаметно для Сколова, Свирский впервые за все время работы, перешел на "ты", — это не просьба, а приказ. Вы будете работать вместе, это не обсуждается, — он окинул молодого человека холодным взглядом, — твоя задача состоит не просто в расследовании. Ты должен помочь ему удержаться на плаву. Ты единственный, кто хоть как-то может на него повлиять. "Ага, на плаву. А меня кто удержит, позвольте полюбопытствовать?" — обиженно подумал он, но промолчал. В кабинете повисло тяжелое молчание, прерываемое разве что уличным гулом, проникающим через едва приоткрытую створку. Герман чувствовал как внутри него закипает злость. Не на полковника, а на всю эту ситуацию в целом. На систему, которой он так предан, но которая готова снова бросить человека в бой, только залечив ему внешние раны. На Никифорова, который так за все время и не научился жить с внутренними. И в конце концов на себя самого. За то, что до сих пор позволяет себе беспокоиться на этот счет. — Хорошо, — наконец, хрипло произнес он, поняв, что спорить нет никакого смысла и все уже решили за него, — я выполню приказ. Но я предупреждаю вас — если он снова сорвется — я не стану рисковать собой ради помощи ему. — Этого и не требуется, — кивнул Свирский, отпуская его жестом руки. Выйдя из кабинета, Герман остановился в коридоре, запуская руку в ежик коротких волос. За окном шумел Питер, по коридору туда-сюда сновали коллеги, но он будто не замечал ничего из этого. Перед глазами стояло только лицо Романа. Бледное, с этими его черными кругами под глазами с вечной пустотой во взгляде, от которой кровь стыла в жилах и которую он так хорошо помнил. "Год прошел, — думал Сколов, — а я до сих пор помню, как ты сидел на скамейке под дождем и рвал глотку в пустоту. Как тряслись твои руки, когда ты протягивал мне свой мобильный и умолял "позвонить Ане". Как я тащил тебя в машину, а ты в бреду шептал, что уже мертвый" Он поморщился от воспоминаний. По телу неприятно забегали мурашки. Мужчина достал телефон и открыл контакты, медленно пролистывая. Не избранные, хоть и там нужный номер можно было найти, прямо рядом со Светиным, а все сразу, чтобы хоть немного отсрочить его нахождение. Пальцы замерли над таким официальным "Роман Григорьевич Никифоров, коллега". Захотелось почему-то позвонить, поговорить так, как не делал он уже год. Но он знал, что ему не ответят или ответят одной из дежурных фраз, которых Никифоров, казалось, знал меньше Эллочки-людоедки. Герман убрал телефон в карман. — Ладно уж, — процедил он себе под нос, когда заметил, что стоит в коридоре абсолютно один, — раз ты так хочешь, то будем играть по правилам. На этот раз не стану выгораживать тебя перед начальством, не буду подтирать твои сопли, не буду закрывать глаза на промахи. Хочешь вернуться, — бубнил он себе под нос, направляясь в родной кабинет, — докажи, что готов. А если нет, то… что ж, печально, — с новым для себя, но, почему-то, окрыляющим безразличием, подытожил он. "Пора ему научиться самому нести ответственность. Слишком уж долго это делал я да и весь отдел." — размышлял он по пути. Перед входом в кабинет он глубоко вздохнул и расправил сутулые плечи, чтобы казаться еще выше. Громко хлопнув дверью и обратив на себя внимание присутствующей там женщины, он прошел внутрь. — Как прошло? — Антонина, с вечно закрученными в дульку выкрашенными в иссиня-черный волосами, напряженно сжимала в кулаке ручку. Так, словно волновалась сильнее самого Сколова. — Не очень, — он сделал жест ладонью. — Чего так? Опять на тебя нажаловались? "Ох, я бы лучше с десяток объяснительных написал, чем это." — подумал он с горечью. — Никифоров возвращается, — замогильным голосом ответил Герман. — Он? — Антонина опешила, о психологе, которому самому позарез нужен был психиатр, во всем участке, если не во всем городе, ходили легенды, — он разве не должен быть на лечении? — Вылечили, говорят, — усмехнулся он. — Ну, посмотрим как вылечили. Издалека посмотрим, — хихикнула Тоня, — его же не сюда вернут? — Сюда, — это он печально прохрипел, — непосредственно к нам. И ко мне, — его ладонь ударила по лбу. Больнее, чем изначально планировалось. — Черт! Ну и кто это придумал? Такое назначение не пойдет на пользу ни нам, ни ему, — женщина, если говорила бы честно, признала бы, что никогда не питала особой любви ни к Сколову, ни к его бывшему напарнику Никифорову, предпочитая людей более спокойных и предсказуемых, но с первым хоть иногда можно было нормально поговорить на тему касающуюся чего-то нейтрального. — Хочешь высказать это Свирскому? Милости прошу, — раздраженно прорычал он, указывая ей на дверь, — извини, — он понимал, что она, по сути, единственный человек в этой ситуации, не несущий за собой ни доли вины. Его голос смягчился, — просто… все слишком сложно. — Конечно сложно, — сочувствующе покачала головой Антонина, — ваше сотрудничество было не то, что токсичным, оно, блин, было ядовитым! Весь отдел на ушах стоял! — Знаю, знаю, — Сколов закатил зеленые глаза, — это я и пытался объяснить, но, как видишь, безуспешно. Только сейчас он понял, что все еще стоит под дверью, под угрозой быть прибитой ей кем-то решившим зайти. Он прошел к своему столу. На краю лежала папка с новым делом. Убийство в одном из спальных районов. Жертва была изнасилована. Герман открыл папку, быстро пробегая взглядом по строчкам. Где-то в глубине души он понимал, что злится не на Романа, или, как он называл его когда-то, Ромашку, а на то, что ему снова, как и раньше, придется балансировать на краю при полной своей неловкости. Балансировать между необходимостью помочь человеку и его собственным нежеланием эту помощь получить. Он чувствовал себя безногим канатоходцем. Котом без хвоста и усов. Полностью потерянным. Но приказ, как он уже давно понял, был приказом и требовал полного повиновения. Спустя минут тридцать записей и поисков в интернете, Герман понял, что больше ни минуты не может сдержать жгучего желания курить. Схватив с вешалки-крючка черную кожаную куртку, он быстрым шагом направился на улицу. Когда он вышел на крыльцо, холодный осенний воздух тут же ужалил легкие. Сколов достал из кармана серых джинсов пачку сигарет, вытряхнул одну на ладонь, но кислотно-зеленая зажигалка, в свою очередь, щелкнула впустую. Как назло кончился газ. Он чертыхнулся, рефлекторно сунул пустую зажигалку обратно в карман и уже было собирался вернуться внутрь, как тут за его спиной послышался голос. — Огоньку не найдется? Герман резко обернулся. Он. Роман стоял шагах в трех от него. В старом сером пальто, с рюкзаком через плечо и с папкой под мышкой. Волосы его за это время отросли еще сильнее, Герман еще подумал, что о такой вещи как ножницы, он, видимо, не знает. Под глазами его виднелись все те же темные круги, что и раньше. Но взгляд… Взгляд показался Сколову чуть более сфокусированным на нем, чем раньше. Впервые за столько времени, ему не казалось, что Никифоров смотрит сквозь него. Несколько мгновений Герман просто стоял, не в силах поверить своим глазам. За целый год он успел уже отвыкнуть от этого худощавого силуэта, от этой его манеры, слегка ссутулившись стоять, от рюкзака на одном плече, от его спокойного, какого-то отстраненного тона. — Рома? — хрипло произнес он, сам не узнав своего собственного голоса. — Привет, — коротко, с какой-то призрачной полу-улыбкой кивнул он так буднично, будто они виделись вчера, — ну так что? Дашь прикурить? Он машинально протянул ему пустую цветастую зажигалку. — Кончилась, — прохрипел Сколов. Роман хмыкнул и принялся рыться в своем рюкзаке, таки отыскав в нем свою — старую, потертую "зиппо" с выцарапанными на ней одному лишь ему известными символами. Он чиркнул ею, поднес пламя к сигарете Германа, а потом прикурил и сам. Они стояли и молча курили. На улице гудели машины, мимо проехала карета скорой помощи, за спиной то и дело хлопали дверью, но время будто замедлилось. — Ты вернулся, — наконец, заставил себя проронить хоть слово Сколов, скорее, не спрашивая, а утверждая. — Ага, — не глядя на него ответил Роман, — сегодня первый день. — Ну и как? Готов? Никифоров затянулся поглубже, выдыхая дым в холодный осенний воздух. — Не знаю, — он пожал сутулыми плечами, — я здесь. И тут он расплылся в улыбке, уже не еле заметной, а такой, что заставила показаться его симметричные ямочки на обеих щеках. От этого зрелища, Герману показалось, что его сейчас передернет. Заставив себя успокоиться, вернее, успокоившись от одного лишь вида этой его какой-то новой, не служебной, улыбки, он повнимательнее вгляделся в лицо новоиспеченного напарника. — Ты изменился, — прохрипел он снова. — Возможно, — Рома снова слегка пожал плечами, — больше полугода ходил на терапию, пару месяцев сидел в архиве, с психологом беседовал, — откровенно говорил он, вертя в руках уже затухающую сигарету, — меня там многому учили. Вернее, пытались, — он усмехнулся. — И получается? Он посмотрел куда-то в сторону улицы. На снующих по тротуару людей. — Когда как. Герман, почему-то, почувствовал, как внутри него что-то расслабляется. Не до конца, но достаточно, чтобы чуть выдохнуть. — Ладно, — сказал он, присев на корточки и затушив окурок сигареты о землю, — давай попробуем еще раз. — Давай. На этот раз я постараюсь, — улыбнулся ему в ответ Роман и протянул руку для рукопожатия, когда тот встал. Герман кивнул. Он не знал, как долго на этот раз продержится это его "постараюсь". Не знал, когда снова начнутся срывы, вспышки его гнева и отчаяния, бессонные ночи на телефоне. Но в этот раз он видел, что напарник хотя бы пытается. А это было уже больше, чем когда-либо раньше. — Пойдем, — он едва заметно похлопал его по плечу, так будто до сих пор боялся сломать, как хрупкую статуэтку, — у нас новое дело. И, судя по всему, не из простых. Роман закинул рюкзак повыше на плечо. — Тогда не будем терять время. *** На дворе был уже поздний вечер. Герман вошел в квартиру, тихо прикрыв за собой дверь. Привычка, выработанная за месяцы напряженных отношений со Светой. В прихожей пахло корицей. Видимо, она снова, как и всегда раньше, пыталась отвлечь себя готовкой. Он повесил куртку на плечики в шкафу, разулся и вошел в гостиную. Светлана сидела на диване, делая вид, что читает какой-то фэнтезийный роман, но по ее позе, напряженной, по поджатым губам было ясно — она просто выжидает. — Привет, — тихо, как можно более спокойно, сказал Сколов, — ты что-то пекла? — по запаху корицы, распостранившемуся по всей квартире это было очевидно, — пахнет вкусно. Жена закрыла книгу, отложила ее на кофейный столик. — Шарлотку, — тихо, почти шепча, сказала она, — будешь? — Да, спасибо. Он прошел на кухню, чтобы налить себе стакан воды. — Ну, — начала она, появившись в дверном проеме, — как день? — Нормально, — сухо ответил он, — новое дело. Все как всегда. — И с кем ты теперь работаешь? — она выжидающе, приподняв тонкую темную бровь, на него посмотрела. В голосе звучала настороженность. Герман помедлил. Он прекрасно понимал, что этот вопрос прозвучит, но все равно не был к нему готов. — С Ромой, — он решил ответить четко и прямо, — его восстановили. Сегодня был первый день. Лицо Светы мгновенно изменилось. Напряженность сменилась раздражением, ее пухлые губы сжались в одну тонкую линию. — Что? — она переспросила, хотя Сколов понимал, что жена прекрасно все расслышала, — ты серьезно? После всего, что было? После… той ночи, — она тоже помедлила, пытаясь собрать мысли воедино, — той ночи, когда ты притащил его сюда? Мокрого и рыдающего? — Он прошел реабилитацию, — попытался объясниться Герман не своими словами, — сдал все тесты, получил допуск. Это не мое решение, а приказ от руководства. — О, конечно! Приказ, — она вскинула руки, — и ты как всегда будешь выполнять его без вопросов. Даже если это снова втянет тебя и нас в тот кошмар, — последнюю фразу она сказала тихо и как-то разочарованно. — С чего ты взяла, что я выполняю этот приказ без вопросов? — С того, что ты его выполняешь, — она отошла от него к кухонному окну, — ты помнишь, что было с нами в тот месяц, когда он сорвался? Ты почти не спал, приходил домой злой, бухой и раздраженный. А я давно тебя таким не видела, Гер. Мы могли не разговаривать неделями. А я… — она замешкалась, подбирая правильные слова, — я просто ждала, пока ты заметишь, что я все еще здесь. Что мне тоже нужна твоя помощь и поддержка, а не только ему. Он почувствовал, как внутри поднимается волна вины. Он помнил все — свое полное бессилие, Светины молчаливые упреки, пустые, но в то же время, умоляющие помочь, взгляды Никифорова. То, как их брак начал трещать по швам. — Я понимаю твои чувства, — он старался говорить максимально ровно, — правда понимаю. Но он мой напарник, — он старался не упоминать даже имени Никифорова при Светлане, — и он пытается работать над собой. — Конечно-конечно, — передразнила его жена, — сегодня он работает над собой, а уже завтра он сидит где-нибудь под дождем, а ты снова летишь его спасать. А я… я снова остаюсь одна. Слова ничего не стоят, пора бы тебе, как взрослому мальчику, это уяснить. Время будто остановилось. Где-то на улице шумел во всю город, гудели машины, кричали подпитые гуляки. — Послушай, — тихо сказал он, осторожно положив руку на ее плечо, — я не стану жертвовать нашими отношениями ради него, только не в этот раз. Но нельзя просто так отвернуться от человека, который в кои-то веки пытается встать на ноги. Это не значит, что я забуду о нас с тобой. Это просто значит, что я впервые в жизни постараюсь найти баланс. Света повернула к нему голову, в глазах застыли усталые слезы. — А если не выйдет? Не выйдет найти твой хваленый баланс? Что если ты снова бросишь все ради него, а я опять останусь у разбитого корыта? Герман обнял ее, притянув к себе. — Если что-то, хотя бы что-то, — прошептал он, — будет не так, я скажу тебе сразу. Договорились? — он тепло ей улыбнулся. — Хорошо, — наконец, сказала Светлана, выбравшись из его крепких объятий, — но если ты снова пропадешь на неделю из-за него… я… я не знаю, что тогда сделаю. Разведусь с тобой и дело с концом. — Не пропаду, — шептал он, хотя и сам до сих пор не мог полностью поверить собственным словам,— я буду здесь, с тобой. И на работе тоже. Но в этот раз в разумных пределах.