Гниение

Щелчок замка прозвучал в тишине особенно громко, будто напоминая о том, как пусто и тихо здесь. Без чьих-либо голосов. Он бросил ключи на тумбочку, свой рюкзак — на пол, а пальто повесил на вешалку для верхней одежды в коридоре. Движения были автоматизированы до совершенства. Как четкий ритуал, выработанный за годы одиночества, когда никто не повесит твое пальто за тебя, лишь слегка пожурив за неряшество. Квартира встретила его полным безмолвием. Старые, в некоторых местах, оторванные кошкой, обои в мелкий узор, тусклый свет ночника, который, несмотря на свое название, горел и днем. Все казалось чужим, будто он здесь не хозяин и даже не съемщик, а просто случайный гость, каким-то образом раздобывший ключи. Он прошел в крохотную гостиную, совмещенную с кухней, сел на диван и тут же встал. Сегодня на месте ему не сиделось. Видимо, напряжение, скопившееся за весь день требовало выхода через движение. Он подошел к окну, все еще топчась на месте. За замаранным стеклом мелькали огни проезжающих автомобилей, редкие прохожие, как и он еще недавно, спешили по домам. Жизнь у всех шла своим чередом. У всех, кроме мертвых. Для мертвого это будто был другой мир, отделенный не обычным стеклом, а полностью непробиваемым. Мысли, что он сдерживал весь день, хлынули из него потоком. — Они верят, что я восстановился, что мне лучше. Гера верит. Начальство верит, — бубнил он себе под нос, зная, что никто, даже кошка, которую Сколов забрал у него полтора года назад и отвез к своей маме, не услышит, — да я актер. Погорелого театра… актер… я… Перед глазами снова всплыли лица. Мама, папа, Аня, их голоса такие живые в памяти и такие мертвые на самом деле. Такие же мертвые, как и он сам. Он сжал кулаки, чувствуя как коротко подстриженные ногти впиваются в ладони, оставляя на них следы-полумесяцы. Боль была слабой, почти незаметной. Она не способна была заглушить гул пустоты, давно поселившейся внутри. — Я снова в той же яме, — с какой-то фанатичной улыбкой на лице прошептал он. Роман сделал два шага и уже оказался на кухне. Там, в шкафчике, за кружками была припрятана бутылка водки. На случай, если станет совсем уж невыносимо. — Что ж, стало. Рука сама потянулась к ней, но он успел отдернуть себя в последний момент. — Нет. Я обещал. Себе обещал и психологу. Но никакого толка в пустых обещаниях он не видел. Они все равно ничего не меняли. А если не напиться до вертолетов, то ночь все равно принесет те же кошмары, что и всегда. Дорога… Скрежет металла… Звон в ушах… Он достал блокнот, на обложке которого красовались три рыжих котенка в корзине. Он тогда купил первый попавшийся в первом попавшемся магазине канцтоваров. Сел за стол. Рука дрожала. Буквы выходили неровными и слишком уж разными по размеру. "Сегодня первый мой день на работе. Я сказал, что готов." — он старался выводить слова как можно аккуратнее, но получалось все равно криво и косо. "А я не готов." — на полях он нарисовал веселую мордочку. Раньше он мог часами рисовать, доводить до совершенства каждую деталь. Он мог это делать даже после аварии. Но уже несколько лет Роман не изображал ничего кроме редких деталей в виде смайликов или крохотных пометок-вензелей на полях тетрадок. "Я никогда не буду готов." — продолжала выводить его рука. — Несправедливо. Они ушли, а про меня забыли. Это неправильно! Почему?! — он в гневе кинул блокнот об стену. Тот отскочил и остался валяться на полу, рыжими котятами вверх. Он откинулся на жесткую спинку стула. В висках стучало, а в груди нарастала до боли знакомая тяжесть. Такая, будто кто-то положил на его обтянутую кожей грудную клетку бетонную плиту. "Может, — думал он, — если я перестану, наконец, так сопротивляться, то оно сможет поглотить меня полностью? Может, тогда я смогу уснуть? И больше не просыпаться." В коридоре тикали часы, доставшиеся когда-то от бабушки. Тик-так… тик-так… Монотонный звук тяжело давил на виски. Бабушка ушла еще раньше, чем они все. Отец, мать, Аня и сам Никифоров. Только вот он, видимо, в наказание за все грехи, которые только мог совершить вчерашний подросток, был вынужден остаться на этой земле и выслушивать от каждого встречного живого человека, что он и сам является частью этого мира. Он отошел от окна и медленно направился в ванную. Включил там кран и плеснул холодной водой себе в лицо. Он прекрасно знал, что взгляд в зеркало вызовет только новый приступ и без того непроходящей дурноты, но все равно решил в него посмотреться. Те же фиолетовые, почти что черные, круги под глазами, те же поджатые губы. Этим утром он впервые за месяц помыл голову и вспомнил, что волосы его, оказывается, всегда были светло-русыми, а не темными. Он оглядел свою одежду с ног до головы. Свежепостиранная серая водолазка. Брюки, единственные, на которых не было пятен жира от того фастфуда, которым он время от времени пичкал свое тело до рвоты. Отцовская цепочка, с которой он уже давно снял крестик. — Я жив, — вдруг неожиданно для себя самого заговорил он с зеркалом, — я дышу, я вижу, я хожу, я работаю. Значит, это правда и я, все-таки, жив. Звучало это, однако, не более убедительно, чем мантры всяких гуру из интернета, мол, я богат и деньги льются рекой. Он вернулся в комнату и без сил рухнул на диван. Обхватив свое костлявое тело руками, он словно пытался согреть то немногое, что от него осталось. "Интересно, им тоже всегда холодно? Или это участь только тех, кто очутился в аду?" В комнате к ночи стало настолько темно, что даже блекло светящий ночник стал резать глаза. Никифоров твердо решил для себя, что больше в этой квартире он находится не намерен. По крайней мере, не в трезвом состоянии. Оставалось только найти силы встать с поскрипывающего дивана. — Что ж, — сказал он себе, еще не встав, но, хотя бы, перевернувшись на спину, пальцами по привычке пересчитывая все свои кости, — психолог советовал почаще бывать в обществе. Кто сказал, что бар это не общество? Он мог бы выпить и дома, но решил, что ему, пожалуй, жаль усилий потраченных на то, чтобы привести свой внешний вид в порядок. Мысли о столь долгожданной ночи без кошмаров мгновенно придали ему сил и он, наконец, встал с дивана, расправляя слегка помятую одежду. Бар находился в двух кварталах от его дома и был местом скопления в основном молодежи, с присущей скорее им, а не ему музыкальной подборкой, но и самому Никифорову, когда он умер, было, если ему не изменяла память, не больше двадцати. Только войдя, он тут же приземлился за барную стойку, выискивая в кармане брюк предварительно взятый из рюкзака кошелек. — Виски. Двойной, — сказал он, протягивая молодой барменше купюру. — А вам есть восемнадцать? — улыбнулась она, сверкнув фиолетовыми от освещения зубами. — Вы серьезно? — он посмотрел на нее, выражая своим взглядом абсолютную вселенскую усталость. — Шучу, — хохотнула девушка, которой на вид самой было немногим больше легального возраста. Первый стакан он выпил залпом. Жжение от крепости напитка было едва ощутимым, зато хотя бы на мгновение дало уже давно забытое чувство тепла в груди. За ним последовал второй, который Никифоров, в свою очередь, выпил за несколько глотков, уже ощущая как алкоголь бьет в голову. Грани мира стали более плавными, музыка уже не настолько давила на виски, а люди, снующие туда-сюда, не замечая труп за стойкой уже не казались такими уж глупцами. — Привет, — послышался мягкий женский голос сзади, кто-то продвинулся вплотную к его уху, — угостишь меня? Он развернулся и увидел ее — лет на вид двадцать пять, стройная, светлые волосы из-за освещения казались фиолетовыми. "Почему бы и нет." — подумал он, Никифоров все равно не тратил деньги ни на что, кроме базового набора продуктов и, изредка, алкоголя, а приносить людям маленькие радости ему, почему-то, после смерти стало нравиться. Девушка, имени которой он даже не спросил, пила джин с тоником. Он смотрел на нее и не мог для себя определиться, какого же, все-таки, цвета у нее глаза, из-за пурпурного неонового света, это было неясно. У самого они были бесцветные, но сейчас, наверное, тоже светились. После третьего стакана, картинка начала расплываться перед глазами. В алкогольных делах он всегда был тяжеловесом, но, видимо, тот факт, что весь день он питался только растворимым кофе без молока, сыграл свою роль. — К тебе или ко мне? — спросила, снова наклонившись к его уху, новая знакомая. — К тебе, — коротко, не совсем понимая смысл ее слов, ответил он. Таксист должен был приехать с минуты на минуту. Сам Никифоров давно уже привык передвигаться только общественным транспортом, ведь не мог вынести контакта один на один с чужим человеком, но автобусы наверняка уже не ходили, на время он посмотреть не удосужился, да и катать на нем девушку было бы странно и не по возрасту. Не по возрасту в паспорте, по крайней мере. За ними приехал темно-серый седан. Роман сперва открыл заднюю дверь для своей спутницы, а после сел и сам. В дороге она только и говорила о том, как ей нравятся загадочные мужчины вроде него. Наманикюренная рука то и дело тянулась к его ширинке. Девушка, как выяснилось, тоже жила недалеко от бара и еще ближе к Никифорову. Усмехнувшись собственным мыслям, он понадеялся, что больше ее не встретит. Ее квартира, как она сама призналась, съемная, хоть и находилась в сером полуразрушенном доме, была довольно уютно обставлена. Минималистично и со вкусом. Только провернув ключ в замке и открыв дверь она тут же кинулась ему на шею, оттягивая ворот водолазки, покрывая его кожу от мочки уха до выпирающей ключицы влажными горячими поцелуями. "Поразительно, — думал он, пока она за руку тащила его в сторону кровати, — я знаю где ты живешь и даже код от подъезда, но до сих пор не знаю твоего имени." Блондинка принялась впопыхах раздеваться так быстро, будто "сняла" Романа всего на час и очень боялась потратить деньги впустую. Стянув с себя блузку, она обнажила небольшую грудь в кружевном лифе и большую, уже изрядно поплывшую и, в некоторых местах, выпавшую в зеленый, татуировку "on death do not resuscitate". Никифоров целовал ее — ее губы, ее шею, ее руки, и даже едва заметно прикоснулся потрескавшимися губами к мягкой коже на ее груди. Но при этом он не чувствовал абсолютно ничего. Пустота. Девушка, которая в ярком домашнем свете уже казалась женщиной, одним ловким движением выпрыгнула из юбки и колготок и оказалась на кровати в одном нижнем белье. Роман, поняв, что отстает, тоже начал медленно раздеваться, стянув с себя водолазку и обнажив свою мертвецки бледную, костлявую грудь и впалый живот. У него самого татуировок почти не было, только маленькая молния на бедре, которую он набил себе сам, лет в тринадцать, еще при жизни, чернилами из шариковой ручки. — Чего ты медлишь? — хихикнула она, — тебе помочь? — ее тонкие пальцы скользнули к молнии на брюках. — Я хотел спросить, — он издал звук отдаленно похожий на нервную усмешку, — если еще не поздно, конечно. Но как тебя зовут? Девушка сперва удивленно посмотрела на него, а после расплылась в пьяной улыбке. Казалось, до нее самой только что дошло, что она не знает даже имени своего спутника, как и, собственно, он ее. — Аня, — своим розовым языком она облизнула губы, в надежде, что сейчас точно можно ожидать продолжения. Руки Никифорова в момент похолодели еще сильнее, чем обычно. В горле поселился огромный ком, перекрывающий дыхание. Он мгновенно отпрянул от нее, как от прокаженной. — Из-извини, — заикаясь, он пытался найти хоть какие-то слова, чтобы объясниться, но в голове было только: "Беги. Беги. Беги." — Что-то случилось? — обеспокоено спросила она, растеряв весь свой эротический настрой, — тебе плохо? Я могу чем-то помочь? — Я, — он схватился руками за голову так, будто пытался удержать все ее части воедино, — извини, я не могу. У меня… — остатки его мозга пытались придумать хоть сколько-нибудь правдоподобную причину, чтобы поскорее сбежать, — у меня дома кошка рожает, вот. Он продолжал судорожно проговаривать одно и то же предложение пока натягивал на себя водолазку с ботинками, пока искал свой мобильный на тумбочке, пока хлопал дверью ее квартиры перед ее же непонимающим лицом и даже когда, уже спустившись по лестнице, осознал, что забыл в ее доме свое пальто и кошелек. Но возвращаться было нельзя. Не к ней. Не к Ане. Он не помнил, как добежал до своего двора, не помнил по каким счастливым обстоятельствам ключи от квартиры оказались у него в кармане брюк, а не в пальто, не помнил как вернулся в свою пустую квартиру, где его встречал один лишь тусклый ночник.