Гниение

Прошло уже две недели с момента, как Герману сказали, что ему снова придется работать с Романом Никифоровым. С тех пор они успели несколько раз поговорить и даже раскрыть одно из дел, которое казалось остальным, например, Антонине, неразрешимым. Поистине, несмотря на то ли свою неприязнь, то ли опасение, Сколов не мог не признать эффективности их с Никифоровым дуэта. В полицейском участке как всегда пахло бумагой и пылью, которую никто не желал убирать. К тому же, к привычным запахам добавилась и вонь горелого пластика. По всей видимости, бывшую в употреблении микроволновую печь снова заклинило и кто-то остался без перекуса. Небо, темно-серое с самого утра, давило на город так сильно, будто хотело втоптать его в землю. Никифоров сидел за своим столом возле окна, "для блатных", как говорили все вокруг, и сжимал обеими руками кружку с растворимым кофе. Напиток был безвкусным, собственно, как и все остальное. Едва заметная пенка на кофе, хотя многие и посчитали бы, что называть это "пенкой" — слишком уж щедро, отдаленно напоминала контуры чьих-то силуэтов. Сколов сидел за своим столом, развалившись на старом и поскрипывающем компьютерном кресле, обшитом дермантином. — Опять где-то витаешь? — впервые с момента возобновления их сотрудничества, Герман позволил себе задать вопрос более личный, чем "Как день?". Роман медленно перевел на него взгляд двух огромных серых глаз, так сильно выделяющихся на худом лице. — Не витаю. Я тут. Погода просто плохая, — спокойно ответил он, делая маленький беззвучный глоток. Прямо этим утром к ним на стол упало новое дело. Сколов уже успел даже побывать в морге. Никифорова туда пока что было приказано не пускать, чтобы не навредить его и без того хрупкому душевному состоянию. После последнего срыва, год назад, когда его и отстранили. Он тогда принялся разговаривать с мертвой девушкой так, будто она могла ему ответить. А потом принялся орать на нее, мол, это несправедливо, что она лежит вскрытая на столе, а ему приходиться дышать, есть и работать. — Что говорят судмедэксперты? — без эмоций спросил Роман. — Пока ничего конкретного, — коротко отрезал Герман, не зная, что именно конкретного можно сказать о том, что подростка этой ночью распотрошили прямо на детской площадке. "Ладно, он сам на это подписался." — подумал Сколов и достал из-за пазухи распечатанную фотографию с места преступления. На фотографии парень семнадцати лет с волосами выкрашенными в электрик, вспоротый от груди до лобка. Внутренние органы вывалились и свисают бледными червями. Лежит он, развалившись, как спящий, посреди детской площадки, в песочнице. — Тело уже в морге, — констатировал Герман, — но место опечатали и сейчас нам нужно будет съездить туда. Ты как? Готов? — Ага, — отстраненно ответил Никифоров, все еще допивая свой кофе и глядя в окно на моросящий дождь. Внедорожник хрипло завелся, выпуская из выхлопной трубы несколько клубов серого дыма. Роман молча сел на переднее пассажирское сидение, тут же застегнув ремень — не из соображений безопасности, а чтобы не выписали штраф. Петербург в этот день казался каким-то нарисованным, акварельным. Бледные здания и такие же бледные люди будто сливались в одну картину всепоглощающего уныния. Дождь не прекращался и только лил с новой силой. — Ты там не заснул? — спросил Сколов, выруливая на главную. — Я? А, нет, — коротко, безразлично ответил Роман, все еще не отрывая взгляд от окна, — просто думаю. — О чем? — не прекращал свой допрос мужчина. — О том, как там Муся, — он явно соврал. — Муся нормально, отлично даже, только вот, — Сколов на мгновение остановился, — ее теперь зовут Микаэла. Машина замедлилась и свернула ко въезду в один из безликих дворов. Сквозь пелену дождя уже проглядывались фигуры полицейских, прибывших на место раньше. Герман заглушил двигатель, на мгновение в салоне автомобиля повисла душащая тишина, прерываемая разве что стуком капель о крышу. — Ну как? Готов? — спросил Сколов, уже приоткрывая дверь. Роман на секунду задумался, так, будто вопрос был адресован не ему, но потом, все же, решительно ответил: — Да. Они вышли под дождь, который скоро сулил стать ливнем. Капли неприятно стекали по лицу Сколова, затекая за воротник, но сейчас ему было не до этого. Все его внимание было уже там, на площадке, где еще вчера играли дети, а сегодня там висят заградительные ленты и толпятся криминалисты с журналистами-стервятниками вперемешку. Лента дрожала и трепетала на осеннем ветру, будто пыталась вырваться и улететь куда-нибудь подальше от этого проклятого места. — Сын бизнесмена Кабанова, — уточнил Герман, уже ознакомившийся с материалами дела, — весь город на ушах стоит, а Свирский уже получил звонок "сверху". "Кабанов. Кабан. Что-то знакомое." — на мгновение задумался он. Роман только коротко кивнул. Он недолго смотрел на фотографию, но сейчас его словно поглотила лужа крови на мокром песке. Где-то в песочнице были раскиданы пластиковые ведерки и лопаточки, судя по всему, кто-то из детей их забыл или оставил на потом и теперь уже вряд ли они получат их назад. Рядом суетился криминалист в очках, фотографируя каждую мелочь: мокрые пещинки, детские игрушки, пара чудом не унесенных ветром синих волосков, принадлежащих жертве, следы ног — одни сорокового размера, как у подростка, а другие — сорок пятого - сорок шестого. — Иван Кабанов, семнадцать лет, — тихо шептал Роман. Осмотр места занял еще чуть больше часа. Герман методично обошел всю прилегающую территорию, даже заглянув в соседний двор и отметил для себя в памяти все детали пока Роман, с присущим ему профессионализмом, этого у него было не отнять, успокаивающе общался со свидетельницей — жительницей дома, которая, собственно и нашла жертву, когда выходила с утра на смену на другом конце города. Потом Никифоров сделал еще несколько фото на телефон. Не для протокола, а, как он сказал, чтобы разложить все по полочкам для себя самого. Он также с трудом выпросил у Сколова распечатку фотографии непосредственно тела жертвы. Тот долго противился, но потом, все же, закатив глаза, отдал. Герман последний раз убедился, что все необходимые улики были направлены в лабораторию. — Все, — он даже не похлопал, а едва коснулся плеча Романа, — мы тут больше не нужны. Никифоров с опозданием кивнул, казалось, застрявший в своих мыслях. На первый взгляд, пустыми глазами он в последний раз окинул место преступления. Дождь, похоже, близился к своему завершению, но за это время воздух успел потяжелеть и пропитаться запахом мокрого асфальта и гнилой листвы. — Пошли поедим, что ли, — сказал Герман и кивнул головой на выход из двора, где он как раз успел заприметить одно из многочисленных безликих кафе-одногодок. Еле светящаяся посреди пасмурного дня вывеска сообщала о названии заведения, которое никто из них не удосужился запомнить. — Заходим, — почти что торжественно объявил Сколов, показывая рукой на ту самую вывеску над дверью. Роман было хотел возразить, есть он сейчас был не настроен, но напарник, не ожидая его ответа, уже открыл дверь и жестом пригласил его внутрь. "Как за дамой ухаживаю." — усмехнулся про себя Сколов. В кафе толпились местные в очереди за бизнес-ланчами, а почти все столы занимали студенты прилегающего колледжа со стаканами кофе и ноутбуками. Пахло внутри приятно — свежим хлебом и какими-то пряностями. Атмосфера здесь была настолько обыденной и повседневной, что трудно было поверить, что в соседнем дворе этой ночью было совершено жестокое убийство подростка. Они заняли один из немногих свободных мест у окна, все столики в углу были уже заняты. Герман сразу же жестом руки подозвал взмыленную официантку, которая только собиралась нести им меню. — Меню не надо, — коротко отрезал он, когда та принялась выкладывать книжечки, обитые коричневой эко-кожей им на стол, — два борща, один с мясом, один без, одно пюре с котлетами и два чая. — Гер, я, — начал было Роман. — Никаких "я", — отмахнулся от него Сколов. "Выглядит так будто не ел и не спал неделю." — Я серьезно. — Я тоже. Мне, как и начальству, нужно, чтобы ты был в форме. И никто не собирается ждать пока ты сам решишь прийти в себя. — Я в себе, — тихо ответил он. — Вот и отлично. Когда принесли первое, оба они рефлекторно взялись за ложки и принялись хлебать борщ. — Знаешь, — Роман нашел удобный момент, чтобы, наконец, отложить ложку и принялся просто ковыряться ей в тарелке, толкая ею кусочки мяса и картошки туда-сюда, — я никогда тебя не спрашивал, но мне, все же, интересно. С чего вдруг ты решил стать вегетарианцем? Руки Германа на момент похолодели. В голове обрывками стали всплывать воспоминания, от которых аппетит, казалось, готов был пропасть насовсем. Свиноферма… Большие и маленькие свинки… Он пришел поиграть… Однако, он быстро отогнал эти воспоминания от себя, не будучи любителем копаться в прошлом. — Я слишком часто вижу трупы, чтоб еще и есть их, — коротко ответил Сколов. Их обед прошел быстро и, в основном, в молчании. Роман едва ли съел половину из того, что напарник заказал, и то под воздействием его сверлящего взгляда. Герман наспех расплатился наличными, не забыв оставить на чай симпатичной, но, по всей видимости, жутко уставшей официантке. Они вышли покурить на крыльцо. После теплого отапливаемого помещения, свежий осенний воздух показался ледяным и заставил обоих поежится. Оба молча достали свои сигареты, Герман без слов протянул напарнику свою новую зажигалку, чтобы тому не приходилось искать по карманам. Пламя на мгновение осветило их осунувшиеся лица. У Романа оно было таким всегда, а у Сколова — после двух недель ночных скандалов с женой, о которых он, естественно, никому бы не рассказал. Дым тонкой струйкой летел вверх — в серый воздух, смешиваясь с остатками развеивающегося тумана. Мимо, по дороге, ехали машины, по тротуару шли люди. Какая-то пожилая женщина не упустила возможность пожурить мужчин за курение, сокрушаясь о том, какие больные дети у них потом родятся. Они стояли посреди всей этой суеты, вжимаясь спинами в кирпичную кладку стены и молчали. Герман смотрел на то как тлеет его сигарета, как оранжево-алая искра пожирает то, что заявляется как табак. На мгновение ему показалось, что искра перекинулась с раковой палочки в глаза Никифорова. Его взгляд сейчас казался менее безжизненным, чем обычно. С самого утра, как только он увидел фотографию. Никифоров менялся, Герман это чувствовал. Но были ли эти изменения к лучшему? У него и раньше блестели глаза, когда он с головой погружался в работу. Тогда он забывал обо всем — о сне, о еде, о своей кошке, а как только ему удавалось раскрыть дело, он падал без сил. Герман бросил на него осторожный взгляд. Тот стоял, нахмурившись и, скосив глаза, смотрел на кончик сигареты. — Думаешь о том же, о чем и я? — вдруг, словно читая его мысли, произнес Роман. — О том, что это было какое-то животное? Да, именно об этом я и думаю. — Нет, — он покачал пальцем свободной руки, — низводя людей до животных, ты, во-первых снимаешь с них всю ответственность за совершенное, а, во-вторых, недооцениваешь их, что опасно, — размышлял Никифоров. — Кому мог понадобиться семнадцатилетний мальчик? С его отца даже выкуп не требовали. — Это нам и предстоит узнать. Но не все сразу. Сначала нужно будет съездить в лабораторию. — Так что ты все-таки думаешь? — спросил Герман по дороге к машине. — То, что наш персонаж умнее, чем тебе хотелось бы думать.