За Гранью

      Гермиона проснулась, открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, не в силах пошевелиться. В комнате было темно и тихо. Шторы, которые она зачаровала утром, по-прежнему плотно закрывали окна, не пропуская свет, так что невозможно было определить, день сейчас или ночь.       Халат неприятно прилип к телу от пота, сердце бешено стучало где-то в районе горла. Гермионе снилась Пустота. Во сне она словно снова перенеслась туда и долго не могла вернуться назад. Выспавшейся или хоть сколько-нибудь отдохнувшей девушка себя не чувствовала. Наоборот, ей казалось, что проснулась даже более уставшей, чем засыпала. Голова раскалывалась, а тело ощущалось ватным. Каждое движение глазных яблок отдавалось тупой пульсацией в висках. Отвратительно. Просто отвратительно.       Пролежав так ещё некоторое время, девушка наконец решила попробовать сесть. Само по себе это состояние не пройдёт, а значит, нужно добраться до зелья. Порция, которую она выпила утром, давно перестала действовать, несмотря на усиленный состав. Она щёлкнула пальцами, и зажглась большая напольная лампа, освящая мягким приглушённым светом спальню.       Стоило волшебнице только попробовать приподняться на локтях, как мир качнулся, стены поплыли, и Гермиона с глухим стоном рухнула обратно на подушку, прижимая ладони к вискам. Руки мелко дрожали, словно у древней старухи. Да что руки, она в целом чувствовала себя на все сто, но не процентов, а лет. Дряхлая, бесполезная развалина.       Гермиона стиснула стучащие от так и не ушедшего холода зубы и всё же заставила себя сесть и не упасть на подушку во второй раз. Комната перед глазами поплыла, и пришлось закрыть глаза, чтобы она прекратила вращаться.       Обезболивающее зелье она нашла на ощупь и, допив начатый флакон, снова замерла, ожидая, пока оно подействует.       «Надо встать».       Как бы ни было плохо — позволить себе бездействовать Гермиона не могла. Пора было приступать ко второй части плана.       Девушка не хотела, чтобы воскрешение Фреда связали с ней. Это грозило серьёзными проблемами. Во-первых, зелье, которое она использовала, едва ли можно было отнести к разрешённым. Как минимум из-за некоторых ингредиентов. То, что его не внесли в список запрещённых, обуславливалось скорее тем, что создать его было невозможно. Яд василиска, перо и слёзы феникса сами по себе довольно редкие компоненты, а в условиях того, что его ещё нужно было процедить через мантию смерти, а в ритуале использовать воскрешающий камень… В общем, его не запретили только потому, что отнесли в категорию «очень интересно, но невозможно». Тот, кто придумал это, — чёртов безумный гений. Как он к этому пришёл и проверял ли его вообще, сказать невозможно.       Ну а во-вторых, это вызовет слишком большой ажиотаж. Жертв было много, и каждая семья мечтала вернуть погибших, так что если кто-то прознает, что она сделала это, то, скорее всего, из народной героини она быстро превратится в народную сволочь, которая не хочет помочь. Тем, кто пережил горе и смерть своих детей, не объяснишь все нюансы, а Гермиона и вовсе говорить не может. Так что выход один — обеспечить себе алиби и красивую историю о потере голоса.       Обезболивающее наконец начало действовать — боль не ушла, но стала снова терпимой, став напоминанием о том, что она вообще жива. Гермиона сделала осторожный вдох — нормально, теперь она хотя бы могла думать, не отвлекаясь на пульсацию в висках. Наконец она приоткрыла глаза — комната больше не плыла и не вращалась.       Часы на стене показывали цифру десять. Судя по окружающей темноте — десять вечера. Что ж, уже неплохо.       Гермиона села, свесила ноги с кровати, ступни неприятно заныли. Дрянные ноги, дрянное самочувствие, дрянное всё.       Хотелось только одного — завалиться обратно в кровать и не шевелиться примерно всё оставшееся время, но девушка всё же заставила себя встать.       Шатаясь, как пьяная, добрела до ванной и остановилась перед зеркалом. Ну и кошмар. В гроб и то кладут краше. Лицо какое-то серое, губы потрескались, глаза красные и опухшие, а под глазами мешки. Волосы — и без того вечный кошмар Гермионы Грейнджер — сейчас и вовсе были похожи на воронье гнездо. Она поморщилась. Не то чтобы её сейчас сильно заботило то, как она выглядела, но появись в таком виде сейчас на магловской улице — ей не избежать полицейского участка.       В душ. Немедленно.       Горячая вода принесла небольшое, но очень приятное облегчение. Она стояла под струями, пока пар не затянул зеркало, а кожа не покраснела. Холод внутри никуда не уходил, но хотя бы снаружи стало тепло.       Выбравшись из душа, Гермиона нанесла на волосы снадобье «Просто блеск», насколько это возможно, привела лицо в порядок с помощью той немногой косметики, которая была у неё для особо важных случаев, и с облегчением заметила, что теперь больше похожа на человека, а не наркоманку со стажем. В общем, приемлемо.       Остальные сборы заняли меньше часа. В любимую бисерную сумочку отправилось только самое необходимое — пара комплектов запасной одежды и обуви, аптечка, несколько карт города, маггловские деньги и галеоны, документы, пара книг, старенький плеер и порт-ключ домой. Этого должно хватить на неделю. Больше и не потребуется.       Наскоро одевшись и ещё раз проверив содержимое сумочки, Гермиона убрала палочку, достала из шкафа металлическую бляшку от ремня — международный порт-ключ, который ей выдал Кингсли накануне приёма, и активировала его.       Рывок за солнечное сплетение — и мир распался на цветные полосы.

***

      Австралия встретила её ярким утренним солнцем и запахом моря.       Гермиона приземлилась на окраине Сиднея — в небольшом сквере, чуть вдалеке от полупустых пешеходных дорожек. Она огляделась, проверяя, не заметил ли кто её появление. Нет, магглы не видели. Хорошо.       Использованный порт-ключ отправился в ближайшую урну. После активации в нём не осталось ни капли магии, и теперь это был просто старый хлам. Девушка улыбнулась: всё же магия — прекрасная вещь. Один рывок — и ты на месте. Никаких самолётов, досмотров и границ. Наверное, это и есть настоящая свобода.       Идти было тяжело, и к концу квартала Гермиона поняла, что так не пойдёт. Она доковыляла до ближайшего кафе и заняла столик. С помощью блокнота и ручки сделала заказ: кофе и сэндвич с курицей. Официантка так же молча приняла заказ, видимо посчитав её за глухонемую.       После небольшого отдыха и завтрака стало значительно лучше, а присмотревшись чуть дальше по улице, Гермиона заметила вывеску магазина, который мог бы значительно облегчить ей жизнь.

«Медицинские товары. Трости. Коляски. Ортопедия».

      Девушка усмехнулась. Как же удачно пока всё складывается. Наскоро расплатившись за еду и кофе, она направилась в магазин.       Через пятнадцать минут она вышла оттуда, опираясь на простую деревянную трость с изогнутой ручкой, и с парой компрессионных чулок в сумке. Продавщица — милая пожилая женщина — не задавала лишних вопросов. Молодая девушка, хромающая, бледная, но выглядящая довольно прилично — что тут спрашивать? «Авария, мисс?»       Подтверждение своей теории Гермиона снова написала в блокноте и показала рукой на горло, мол, извините, говорить я тоже не могу.       Трость помогала. Боль не уходила, но с опорой идти становилось легче. Гермиона передвигалась медленно, но хотя бы не останавливалась каждые десять шагов.       Она не знала точного адреса. Но знала город и примерно помнила, как должен выглядеть дом. Когда война только набирала обороты, она часами изучала карты Австралии, выбирая идеальное место для родителей. Тихое, спокойное, но не слишком далеко от цивилизации. В таком всегда мечтала жить её мама, искренне не любившая английскую сырость.       Маленький пригородный район в получасе езды от Сиднея. Дома с верандами, зелёные лужайки, ухоженные сады, рядом небольшой песчаный пляж. То, что надо для жизни.       Гермиона добралась туда к полудню.       Дом она узнала сразу. Белый, с синей крышей, окружённый невысоким штакетником. На веранде стояли плетёные кресла и маленький столик. В палисаднике цвели чайные розы — мамины любимые.       Гермиона замерла в отдалении, не решаясь подойти ближе. В горле образовался неприятный ком, который никак не получалось сглотнуть.       Она не планировала заходить. Она вообще не планировала ничего конкретного, когда отправлялась сюда, — просто хотела увидеть. Убедиться, что у них всё хорошо, доказать самой себе, что всё сделала правильно.       Из-за угла дома вышла женщина с лейкой. Мама… Её волосы стали короче, а фигура чуть полнее — видимо, австралийская спокойная жизнь пошла на пользу. Она поливала розы, улыбалась и выглядела очень довольной.       — Венди! — раздался голос из дома. — Ты не взяла шляпу!       — Сейчас, дорогой! — отозвалась мама. — Дай мне закончить!       Из дома вышел папа — в шортах и цветастой рубашке, каких Гермиона никогда раньше на нём не видела. В руках у него была большая соломенная шляпа.       — Вечно ты забываешь… А если солнечный удар? А если обгоришь?       — Ты всегда беспокоишься, — мама ласково улыбнулась, отставила лейку и приняла у мужа шляпу.       Они стояли рядом — обычная счастливая пара, наслаждающаяся утром, солнцем, жизнью. Папа обнял маму за плечи, поцеловал в висок, а затем положил руку ей на живот.       Не может быть… Мама была уже не молодая, ей недавно исполнился сорок один год, и всё же… Сейчас, когда женщина развернулась, Гермиона поняла: мама не просто пополнела, она была беременна.       Когда Гермиона была совсем маленькая, она очень хотела братика или сестрёнку, но родители так и не решились завести второго ребёнка, опасаясь нехватки времени, денег и находя кучу других причин. И вот сейчас, сами того не помня, они исполнили её детскую мечту. Только вот теперь самой Гермионе не было места в этой мечте.       Они её не помнили. Ни имени, ни голоса, ничего. Она тщательно стёрла всё. Теперь только в памяти Гермионы осталось то, как она впервые пошла в школу — маггловскую, держа обоих родителей за руки, как они плакали на платформе 9¾, провожая свою маленькую девочку в мир, которого не понимали.       Она сама стёрла их память. Чтобы спасти. Чтобы Волдеморт и Пожиратели не нашли их. Чтобы они были в безопасности.       Сейчас, стоя напротив дома, в котором жили её родители, она понимала, что поступить так было правильно, но глаза всё равно немного щипало от осознания того, чего она лишилась своими руками.       Гермиона медленно подошла ближе, желая в последний раз взглянуть на свою семью.       — Простите, вы к кому?       Она замерла. Мама смотрела на неё из-за калитки — с вежливым любопытством соседки, заметившей незнакомку.       Гермиона открыла рот, но звука не вышло. Опомнившись, она быстро достала блокнот и написала название улицы, которая была чуть дальше, а затем добавила строчку, что она заблудилась.       Мама протянула руку, забрала записи, немного нахмурилась, пытаясь разобрать почерк, а затем подняла взгляд, протянула обратно блокнот и улыбнулась.       — О, это в двух кварталах отсюда, — мама махнула рукой в нужном направлении. — Вам прямо, потом налево и третий поворот направо. Не пропустите.       Гермиона забрала блокнот, выдавила из себя вежливую улыбку и благодарно кивнула.       — Не за что, будьте осторожны, солнце у нас обманчивое.       Вежливо и безэмоционально. Так, как обращаются порядочные люди к незнакомцам.       Гермиона ещё раз кивнула, развернулась и пошла прочь.       Она шла, не оборачиваясь. Трость стучала по асфальту — мерно, однообразно, как метроном, отсчитывающий шаги. Раз-два-три. Раз-два-три.       «Ты могла бы вернуть им память, — шепнул внутренний голос. — Есть зелья, есть заклинания, ты знаешь как».       Но Гермиона не остановилась и отогнала идею.       Потому что возвращать память родителям — значило возвращать их в мир, который чуть не убил их дочь. В мир, где они были заложниками, уязвимыми, беззащитными перед магией, которую не понимали.       Нет, пусть лучше не помнят и думают, что у них скоро будет первый ребёнок, а дочери никогда и не существовало, чем узнают, что их дочь дважды чуть не погибла в войне — и, возможно, погибнет в третий раз. Маме сейчас точно нельзя волноваться. Гермиона искренне загадала, чтобы брат или сестра родились без капли волшебства.

***

      Гермиона не стала идти по указанному адресу, так как это не имело никакого смысла. Пройдя дальше по тротуару и скрывшись из виду родителей, она свернула к пляжу, который видела, подъезжая к этому месту.       Жар от песка чувствовался даже через подошву ботинок. Гермиона сбросила обувь, оставила трость прислонённой к корявому кусту и побрела к воде босиком. Боль всё ещё пульсировала и мешала, но идти по песку было не в пример приятнее, чем по асфальту.       На пляже не было людей. Только она, океан, тёплый песок и чайки. Небольшие волны накатывали одна за другой, разбиваясь в белую пену у её ног, и уходили обратно, унося с собой мелкие ракушки. Гермиона остановилась у самой кромки воды, закатала джинсы до колена и, не заботясь о том, что испачкает одежду, села прямо на влажный песок, подставляя ступни прохладной воде. Это было приятно.       Океан словно бы понемногу забирал боль. Двигаться не хотелось, и она лишь плотнее закуталась в кофту с длинным рукавом, не желая куда-то идти в ближайшее время.       В голове крутилось множество мыслей, но ни одну из них не удавалось поймать за хвост. В памяти сами собой всплывали несвязные между собой картинки её прошлой жизни: годы, проведённые в Хогвартсе, друзья, моменты с семьёй, святочный бал, первая поездка на море с мамой, лето в Норе, розыгрыши близнецов — все те воспоминания, которые она бережно хранила. Потом воспоминания перешли совсем в раннее детство, к сказке про Русалочку, которую мама часто читала перед сном.       Гермиона невольно усмехнулась. Весьма иронично. В детстве она искренне не понимала, зачем Русалочка пошла на эту сделку, зачем отдала голос и терпела боль. Это же так глупо. Ну вот, настало время и ей разобраться в старых сказках. Девушка посмотрела на свои ноги и беззвучно рассмеялась. А что, ей бы, наверное, пошёл рыбий хвост, да и перспектива обратиться в пену морскую привлекала куда больше, нежели раствориться в Пустоте. Плавала бы по морю, слушала чаек, шуршала бы о чём-то вместе с волнами. Не так уж и плохо, если разобраться и когда есть с чем сравнивать.       Не понимала Гермиона и ещё одного момента: зачем Смерти всё это? Условия, испытания, отсрочка длинною в год. Это не укладывалось в голове и рождало вопросы, на которые не было ответов. Девушка нахмурилась, глядя на линию горизонта. Она привыкла искать логику во всём: в магии, в зельях, в политике Министерства. Но Смерть… Есть вещи, которые не должны быть не то что логичными — они вообще не попадают в сферу того, что когда-либо может познать человек.       Шагая за грань, она была готова к тому, что сама останется там или что её лишат чего-то очень важного для неё. Бездушный равноценный обмен, а тут — условия. «Не оборачивайся». «Не останавливайся».       Словно Смерть не просто констатировала факт, а выбирала, позволяла, торговалась. Это было странно, ведь Смерть не человек, и ей чужды все проявления любых человеческих понятий. Это она поняла ещё, находясь в Пустоте. И самое странное — любовь. Смерть могла потребовать что угодно: жизнь, магию, могла просто растворить личность. Но в том белом пространстве, когда Пустота обрела форму вопроса, ответом стала не жертва, а любовь. И это казалось таким сюрреалистичным бредом, что никак не хотело укладываться в голове. Ну серьёзно, человечная Смерть. Как в сказке о трёх братьях. Смешно, да и только.       Для чего это вообще? Зачем Смерти ставить условия и проверять, обернётся ли душа, идущая по белой лестнице? Зачем ей вообще было впускать Гермиону за грань, если та не умерла, и заключать с ней сделку? Ответы на это она, наверное, никогда не получит, а если и узнает их, то всё равно не сможет понять. Слишком уж всё это было за гранью.