Прежде чем наступит декабрь

Эвелин бесцеремонно положила голову мне на плечо. Её волосы пахли дождем и чем-то приторным, от чего у меня сводило зубы. Я замерла. Мои инстинкты кричали о нарушении личных границ, но рука почему-то не потянулась за ядом.

Дни начали сливаться в бесконечную ленту асфальта и сменяющихся пейзажей. Колорадо встретил их колючим горным воздухом и небом, которое казалось слишком низким. Уэнсдей вела машину, привычно погруженная в свои мысли. Энид, казалось, задалась целью скупить все сувениры в радиусе пятисот миль. Каждая заправка превращалась в экспедицию. — Уэнсдей, посмотри! — Энид запрыгнула в машину, сияя, и выставила перед собой нелепую фигурку кактуса в сомбреро, который начинал танцевать, стоило его качнуть. — Он такой глупый, что я просто не могла его там оставить. Он заслуживает увидеть мир! — Этот кусок пластика заслуживает только утилизации, — отозвалась Уэнсдей, даже не поворачивая головы. — Твои траты выходят за рамки здравого смысла. Мы проехали три штата, а твой багажник уже весит больше, чем сама машина. — Деньги — это просто бумага, Уэнсдей. Они бесполезны, если лежат в кошельке и ничего не значат. А так... у меня есть танцующий кактус. И воспоминание о том, как я его купила. — Воспоминания — это тоже форма балласта, — заметила Уэнсдей, но не стала требовать, чтобы кактус убрали. Они остановились на ночлег в маленьком городке, затерянном в предгорьях. Неоновая вывеска мотеля горела ровным розовым светом. Энид это привело в восторг. — Смотри, это знак! — заявила она, вытаскивая свою сумку. — Это мой цвет. Значит, ночь будет отличной. — Розовый цвет — это не знак, Энид. — Уэнсдей окинула вывеску холодным взглядом. — Это лишь дефицит вкуса у владельца мотеля. Но если здесь нет клопов, я готова простить ему это преступление. Уэнсдей взяла свою сумку из салона, бедром захлопнула дверь и направилась к тускло освещенному ресепшену, не убедившись, пойдет ли за ней Энид. Ботинки глухо стучали по асфальту пустой парковки. Она подошла к стойке, за которой дремал администратор. Короткий обмен парой фраз, скрип ручки — и вот в руках у Уэнсдей лежит тяжелый металлический ключ с пластмассовым брелоком с номером «12». Они побрели вдоль одноэтажного здания. Энид будто не умела уставать: она всегда полна энергии и энтузиазма, а в любой ситуации всегда найдет повод для радости, даже если эта ситуация печальная для любого другого человека. Так было и с этим местом. Стены, когда-то выкрашенные в бежевый, теперь приобрели нездоровый оттенок желтого и местами пошли трещинами, похожими на паутину. Они шли мимо рядов одинаковых дверей, у которых краска уже облупилась по краям. Обои где-то отходили, обнажая серый бетон. Воздух здесь был тяжелым. — Смотри, какой винтаж, Уэнсдей! Эти обои… — Энид провела пальцем по стене, — они буквально дышат историей! Если добавить несколько фильтров, в соцсетях это будет выглядеть как кадр из артхаусного кино. Уэнсдей даже не повернула головы, продолжая методично считать шаги до их двери. Но коротко бросила: — Это не винтаж, Энид. Это нарушение санитарных норм, — она на секунду задержала взгляд на трещине в стене, напоминающей след от удара. Немного помолчав, она добавила: — Но эстетика здесь и правда есть. Мрачная. Это могло бы стать идеальным местом для того, кому нужно исчезнуть или спрятать тело. Стены такие толстые, что заглушат любой крик. Напоминает классический отель для серийных убийц из дешевых детективов. Энид тут же широко улыбнулась: — Вот видишь! Даже ты оценила вайб. Они подошли к двери. Уэнсдей прокрутила тугой замок. Дверь поддалась не сразу — пришлось толкнуть ее ногой, отчего петли издали протяжный стон. — Добро пожаловать в наше логово! — провозгласила Энид, вваливаясь внутрь. Она сразу бросила свою розовую сумку на пол и начала рассматривать комнату. — О, ты только посмотри! Это покрывало — настоящий ретро-шик, такие узоры уже лет тридцать не выпускают! Уэнсдей вошла следом — она не спешила разуваться. Холодный взгляд просканировал пространство: единственная кровать с массивным деревянным изголовьем, тяжелые, пыльные шторы, которые, казалось, не открывали десятилетиями, большой шкаф у стены. На этот раз комната была чуть лучше предыдущей — здесь хотя бы не пахло плесенью и клопами. — Уэнсдей! На этой кровати можно поместиться вчетвером. Ну давай вместе ляжем, пожалуйста! Я займу левую сторону, поближе к тумбочке. Тут зарядка, ты телефоном все равно не пользуешься. Уэнсдей замерла, так и не выпустив из рук ни одной сумки. Ее взгляд сфокусировался на одной-единственной широкой подушке, которая словно издевалась над ее личными пространством. Она не двигалась. Мысль о том, что ей придется делить одеяло и чувствовать чужое тепло всю ночь, вызывала у нее внутренний протест. Она привыкла к дистанции — и к физической, и эмоциональной. — Я… — начала Уэнсдей, и в ее обычно ровном голосе послышалась неуверенность. В голове крутились мысли, как вихрь: снова отправить Энид спать на пол, самой уснуть на полу, или, в крайнем случае — уйти ночевать в машину. Лицо Энид в тусклом свете казалось непривычно серьезным. Она сидела на краю матраса, подтянув колени к подбородку. Энид смотрела на Уэнсдей такими глазами — искренними, полными детской надежды, — что все защитные барьеры Уэнсдей треснули. — Я… Хорошо. — Выдохнула Уэнсдей, резко ставя сумку на пол. — Я тогда займу место, что ближе к выходу. На случай, если эстетика отеля для убийц окажется реалистичной. Глаза Энид словно вспыхнули в полумраке номера. — Обещаю! Я буду лежать тише воды! — она отодвинулась на самый край, оставляя Уэнсдей максимально возможное пространство. Уэнсдей медленно начала расшнуровывать ботинки, стараясь не смотреть на Энид, чтобы та не заметила, что ее лицо на мгновение смягчилось.

***

Когда Уэнсдей сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на какой-то сцене в своем романе, Энид подошла к ней и тихо села на пол рядом со стулом. Она не болтала, не шуршала фантиками. Она просто смотрела в окно на звезды, которые здесь, в горах, казались неестественно яркими. — Уэнсдей? — тихо позвала она. — Ты когда-нибудь чувствовала, что... время идет слишком быстро? — Энид не обернулась. Её голос звучал без привычной прыгучести. — Ну, знаешь, как будто ты на скоростном поезде, и тебе хочется выйти на каждой станции, потрогать каждый цветок, купить каждый дурацкий сувенир! Пока, конечно, не будет конечная остановка. — Время — это константа. Оно не может идти быстрее или медленнее, — ответила Уэнсдей своим обычным ровным тоном. — Твое восприятие субъективно. — Наверное. Просто я хочу успеть до декабря — увидеть всё самое яркое. Чтобы, когда станет совсем холодно, у меня внутри было много тепла! Знаешь, если ты жив, нужно жить на полную катушку, даже если это бесит окружающих готичных девушек. — Она тихо рассмеялась, и в этом смехе Уэнсдей снова услышала привычное тепло и искренность. Уэнсдей сжала пальцы на ручке. — Декабрь наступит через неделю, Энид. Тебе стоит купить пуховик потеплее вместо танцующих кактусов. — Я подумаю об этом, — Энид улыбнулась и внезапно положила голову на колено Уэнсдей. — Расскажи мне про свою книгу. Главная героиня когда-нибудь бывает счастлива? Уэнсдей замерла. Её тело напряглось, как струна, но она не оттолкнула Энид. В тишине номера было слышно только тиканье старых часов на стене. — Вайпер не ищет счастья, — медленно произнесла Уэнсдей, чувствуя непривычную тяжесть головы Энид на своей ноге. — Она ищет истину. Счастье — это иллюзия для тех, кто боится реальности. — Тогда мне жаль Вайпер, — пробормотала Энид, закрывая глаза. — Истины не существует. Есть только то, как мы проводим свое время. А я провожу его с тобой. И это... неплохая истина на сегодня. Уэнсдей смотрела на макушку Энид, на её разноцветные пряди, и впервые за всю поездку ей не хотелось, чтобы в комнате стало тише. Наоборот. Тишина теперь казалась ей врагом, предвестником чего-то, что она не могла ни просчитать, ни остановить. В ту ночь Уэнсдей так и не дописала главу. Она просто сидела, глядя на спящую у её ног Энид, и гадала, почему её собственный пульс начал подстраиваться под ритм чужого дыхания.