Прежде чем наступит декабрь

«Вайп». Она сократила моё имя, отрезав от него всё острое и опасное. Я бы никогда такого не допустила, но броня треснула по швам. Пока Эвелин смеялась в кафе, убийца сделал еще один шаг к двери. Мы пили кофе, который на вкус напоминал сточные воды Темзы.

Утро просочилось в номер сквозь щели в пыльных шторах. Энид пришла в себя медленно. Первое, что она почувствовала — это резкую боль в шее и ломоту в пояснице. Она всё еще была свернутая калачиком на полу, но её голова покоилась не на твердом дереве стула, а на чем-то более податливом, обтянутом черной тканью. Она открыла глаза и увидела бледные, почти белые руки Уэнсдей, замершие на подлокотниках кресла. Сама Уэнсдей сидела абсолютно ровно, её голова была откинута назад, а взгляд устремлен в потолок. Она выглядела как мраморное надгробие в тумане. — Ты... ты не спала? — голос Энид после сна был хриплым. Она попыталась разогнуться, и её суставы отозвались протестующим хрустом. Только сейчас она осознала: они обе так и не перебрались на ту самую огромную кровать, о которой говорили вечером. Уэнсдей просто позволила ей проспать всю ночь у своих ног. — Сон — это переоцененная биологическая необходимость, — ответила Уэнсдей, медленно опуская взгляд на Энид. В её глазах не было привычной резкости, только глубокая, выжженная усталость, которую она тщательно скрывала за маской безразличия. — Но твои колени... — Энид виновато коснулась рукой черных брюк Уэнсдей. — Я, наверное, их отлежала. Почему ты меня не прогнала? — Я была занята анализом сюжета, — солгала Уэнсдей, ведь блокнот на столе был закрыт уже несколько часов. — Вставай, Энид. Нам нужно ехать, пока мой мозг окончательно не атрофировался от этого интерьера. Она поднялась, и на мгновение её покачнуло. Энид инстинктивно вскочила, чтобы подхватить её, но Уэнсдей выставила ладонь вперед, пресекая любую помощь. — Всё в порядке, — отрезала она. — Нам нужен кофе. Самый крепкий и отвратительный, который можно найти в этой дыре. Иначе я выведу «Кадиллак» в кювет еще до того, как мы пересечем границу штата. — Пункт номер пять! — Энид вернула себе бодрый тон, хотя её движения были скованными от боли. — Ты сама это предложила, Уэнсдей! Это официально становится нашей миссией на утро. Через пятнадцать минут они уже были в машине. Холодный утренний воздух немного привел Уэнсдей в чувство, но её руки на руле едва заметно дрожали от переутомления. Ландшафт сменился суровыми скалами Юты. «Кадиллак» послушно взбирался по серпантину, а Уэнсдей чувствовала, как затекли её плечи. Два дня в компании Энид Синклер ощущались как два десятилетия в эпицентре карнавала. Энид, вопреки ожиданиям, сегодня была тихой. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и безучастно наблюдала за тем, как облака цепляются за вершины гор. Её блокнот лежал на коленях, открытый на странице со списком. — Пункт номер два, — подала она голос, когда они проезжали мимо особенно глубокого каньона. — Посмотри на эти тени, Уэнсдей. Они фиолетовые. Как твои синяки под глазами. — Мои синяки — это знак качества, — отозвалась Уэнсдей, переключая передачу. — В отличие от твоего внезапного приступа меланхолии. Энид улыбнулась, не отрывая взгляда от горизонта. — До декабря осталось всего ничего, а мы еще даже не в Неваде. Знаешь, я всегда думала, что горы — это страшно. Они такие... окончательные. Стоят тут миллионы лет и будут стоять, когда нас не станет. — Именно в этом их прелесть, — заметила Уэнсдей. — Горы не требуют внимания и не ведут пустых разговоров. — Да, — Энид вздохнула, и стекло перед её лицом запотело. — Наверное, круто быть горой. Тебе никогда не бывает больно от того, что ты меняешься. Ты просто... есть. Уэнсдей мельком взглянула на попутчицу. На Энид был очередной нелепый свитер, на этот раз с облаками. — Люди — существа хрупкие и скоропортящиеся, — сухо произнесла она. — Смирение с этим фактом избавляет от лишних иллюзий. Если ты жив, ты обречен на изменения. И на финал. Это единственная честная сделка с мирозданием. Энид повернулась к ней. Её глаза блеснули чем-то, что отдаленно напоминало восхищение. — Ты такая... прямолинейная, Уэнсдей. Это пугает. И успокаивает одновременно. Они остановились на смотровой площадке. Вокруг не было никого, только свист ветра и бесконечная рыжая пустота каньона внизу. Энид вышла из машины и подошла к самому краю ограждения. Она раскинула руки в стороны, впитывая ледяной ветер. Уэнсдей встала в нескольких шагах позади, пряча руки в карманах пальто. — Сфотографируй меня? — попросила Энид, оборачиваясь. — Для списка. Пункт про селфи я переделаю. Пусть будет просто... «Селфи». Уэнсдей нехотя достала свой телефон — старый, с треснувшим экраном, который она использовала только в крайних случаях. В объективе Энид выглядела ярким пятном на фоне вечности. Она улыбнулась — широко, искренне. Щелчок. — Готово, — сказала Уэнсдей, убирая телефон. — Можем ехать дальше? — Да, поехали! Нам еще нужно найти самый невкусный кофе в Юте. Я уверена, он где-то рядом! Она почти бегом вернулась к машине, снова превратившись в тот хаос, к которому Уэнсдей начала — о ужас — привыкать. Но когда Уэнсдей заводила мотор, она бросила взгляд на приборную панель, где танцевал кактус в сомбреро. Она поймала себя на мысли, что если этот кактус когда-нибудь перестанет качаться, в салоне станет слишком тихо. И эта мысль напугала её. Салон автомобиля, пропитанный холодом недолгой стоянки, отозвался сухим щелчком. Она коротко выжала сцепление и провернула ключ. Стартер издал натужный, кашляющий звук, сопротивляясь ледяному маслу. Машина вздрогнула всем корпусом, и под капотом раздался уверенный, ровный гул, постепенно переходящий из надрывного рева в приглушенное ворчание на холостых оборотах. Уэнсдей положила ладони на ледяной руль, чувствуя мелкую вибрацию, передающуюся через пластик. Они нашли придорожную забегаловку с вывеской, на которой не хватало половины букв. Внутри пахло старым маслом и безнадегой. Уэнсдей заказала две самые большие порции черного кофе, который на вид напоминал отработанное машинное масло. Энид наблюдала, как Уэнсдей делает первый глоток, даже не поморщившись от обжигающей температуры. — Уэнсдей, — тихо сказала Энид, грея ладони о свой стакан. — Спасибо. За то, что... ну, за ночь. Ты ведь могла просто столкнуть меня на ковер. Уэнсдей посмотрела на неё поверх края стакана. В полумраке кафе её взгляд был тяжелым и непроницаемым. — Не приписывай мне благородных порывов. Это был социальный эксперимент по изучению фаз сна у навязчивых млекопитающих. Пей свой деготь. Нам предстоит долгий день. Она отвернулась к окну, но Энид заметила, как Уэнсдей на секунду прикрыла глаза, глубоко вдыхая пар от кофе. Между ними всё еще стояла стена, но сегодня в этой стене появилось окно, сквозь которое они обе впервые по-настоящему увидели друг друга. — Знаешь, что я думаю? Ты просто мягкая внутри, Уэнс. Глубоко-глубоко, под всеми этими слоями черного кашемира и цинизма. Уэнсдей замерла. Стакан застыл в сантиметре от её губ. Это сокращение — короткое, фамильярное, лишенное всякого почтения — ударило её сильнее, чем если бы Энид плеснула в неё кипятком. — Не смей называть меня так, — процедила она. — Мое имя — Уэнсдей. Оно самодостаточно и не терпит ампутаций. — А мне нравится, — Энид ничуть не испугалась. Напротив, она подалась вперед, опираясь подбородком на ладони. — «Уэнс». Звучит как выдох. Или как щелчок пальцев. Это подходит тебе больше, когда ты не пытаешься казаться грозовым облаком. Уэнсдей почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не гнев, нет — что-то гораздо более раздражающее. Смятение. — Слова лишены веса, Энид. Ты можешь называть меня как угодно, это не изменит того факта, что через пять минут мы вернемся в машину и продолжим путь в тишине. — Ну уж нет! — Энид выхватила свой пушистый блокнот и с энтузиазмом зачеркнула сразу две строчки. — Пункт номер пять «Найти самый невкусный кофе и выпить его до дна» — выполнен, и пункт номер семь «Придумать прозвище, от которого Уэнсдей захочет меня придушить» — перевыполнен! Она рассмеялась, и этот смех, яркий и живой, заполнил унылое пространство забегаловки. Уэнсдей смотрела на неё и в очередной раз ловила себя на мысли, что Вайпер в её книге никогда бы не допустила такой фамильярности от Эвелин. Наверное. Но Вайпер жила на бумаге, а здесь, в Богом забытом кафе, реальность диктовала свои правила. — Поехали, — Уэнсдей резко поднялась, отодвигая стул с громким скрипом. — У нас по плану Невада. И если ты еще раз произнесешь этот звуковой мусор, я заклею тебе рот скотчем. — Договорились, Уэнс! — крикнула Энид ей, вприпрыжку направляясь к выходу. — До декабря пять дней! Уэнсдей не обернулась. Она сжала кулаки в карманах пальто, пытаясь игнорировать то, как странно и непривычно отозвалось это короткое «Уэнс» где-то в районе груди. Она убеждала себя, что это просто побочный эффект плохого кофе.