Прежде чем наступит декабрь

Мы шли по набережной, и я на секунду поверила, что убийца передумал. Эвелин вела себя так, будто мы героини дешевого любовного романа. Надежда — это лоботомия для здравого смысла.

Утро было ослепительным. Солнце, отражаясь от инея на стеклах, превратило салон «Кадиллака» в подобие ледяной пещеры. Уэнсдей проснулась первая. По крайней мере, она так думала. Она попыталась незаметно стянуть кольцо, но серебро словно прилипло к пальцу. Оно сидело идеально — не слишком туго, но и не снималось простым движением. — Оно тебе идет, — раздался тихий, заспанный голос Энид. Уэнсдей замерла. Энид уже не спала, она наблюдала за ней из-под вороха пледов, и в её глазах не было привычного хаоса, только мягкая ясность. — Я просто проверяла сохранность имущества, — Уэнсдей дернула рукой, пытаясь скрыть кольцо в складках одежды, но было поздно. — Оно нашло свою хозяйку, — Энид медленно села, потягиваясь. На ней всё еще была та уродливая футболка с койотом. — Уэнс, серьезно. Черное и серебро — это твоя база. Ты выглядишь так, будто... ну, будто мы только что тайно обручились здесь. Она издала короткий, звонкий смешок, который эхом отозвался в пустой машине. — Скажи, Аддамс, это предложение? Если да, то я согласна. Буду твоей верной и очень шумной женой до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Или пока ты не высадишь меня. Уэнсдей почувствовала, как к горлу подступил странный ком. Шутка была глупой, инфантильной и абсолютно в стиле Синклер, но слово «смерть» прозвучало в тишине салона слишком отчетливо. — Твое чувство юмора деградирует с каждым пройденным штатом, — ледяным тоном ответила Уэнсдей, хотя её сердце пропустило удар. — Я никогда не вступаю в союзы, основанные на хаосе и розовом трикотаже. — Ой, да ладно, ты просто стесняешься! — Энид весело ткнула её в плечо, и неловкость момента, казалось, рассеялась. — Поехали за моим Полароидом, жена. У нас впереди океан. Этот момент пронзил броню Уэнсдей эффективнее, чем любой из её коллекционных кинжалов. Она не проронила ни слова, лишь крепче сжала руль, но внутри неё в этот миг произошло тектоническое смещение.

«Жена».

Это слово ударило Уэнсдей наотмашь, лишив её привычного сарказма. В её личном словаре это понятие всегда стояло в одном ряду с «пожизненным заключением» или «добровольной лоботомией». Она привыкла видеть в браке лишь юридически оформленное взаимное уничтожение, пример которого она ежедневно наблюдала у своих родителей. Но из уст Энид слово прозвучало иначе. Уэнсдей мельком взглянула на профиль Энид и ощутила странный, болезненный укол в груди. Ей захотелось немедленно опровергнуть эту глупость, зачитать лекцию о недолговечности человеческих союзов и гормональных сбоях, которые Синклер принимает за чувства. Но она промолчала. Впервые в жизни Уэнсдей Аддамс не нашла в себе сил разрушить чужую иллюзию. Потому что на какую-то пугающую долю секунды она сама позволила себе представить этот абсурд: бесконечную дорогу, черный «Кадиллак» и это шумное, невыносимое существо на соседнем сиденье. Навсегда. До самого финала. «Я должна презирать её за эту фамильярность. Я должна снять это кольцо и выбросить его в пропасть», — подумала она. Но её пальцы лишь крепче сжали ободок серебра. — Поехали, Энид, — прошептала она. Через два часа они нашли ту самую лавку. Массивный старый «Полароид» перекочевал из рук ворчливого продавца в дрожащие от восторга руки Энид. Она не стала ждать и минуты — едва они вышли на залитую солнцем парковку, она навела объектив на Уэнсдей. — Стой! Сделай свое фирменное лицо «я-вижу-твой-труп», — скомандовала она. Вспышка. Резкий звук вылетающей карточки. Энид схватила снимок и начала осторожно трясти его в воздухе. Когда изображение проявилось, она замерла. На фото Уэнсдей стояла на фоне старого кирпичного здания, её рука была наполовину поднята к лицу, и на безымянном пальце отчетливо поблескивало серебряное кольцо. — Мой самый любимый кадр, — прошептала Энид, проводя пальцем по глянцевой поверхности. — Первая фотография нашей... семейной жизни. Уэнсдей посмотрела на снимок. Она выглядела там почти живой. Почти счастливой в своем мрачном одиночестве, которое теперь было разделено на двоих. — Мы едем в Сан-Франциско, — сказала она, открывая дверь машины. — У нас осталось слишком мало пленки и слишком мало времени. — У нас есть еще целый вечер, — Энид бережно убрала фото в блокнот. Она села на пассажирское сиденье и начала напевать какую-то дурацкую поп-песню. Из кармана куртки она выудила открытку с видом города, который они недавно оставили позади. Энид склонилась над ней, сосредоточенно прикусила губу, и ее пальцы, покрасневшие от холода, быстро начали выводить строчки — послание родителям. Она писала с такой скоростью, будто боялась, что слова испарятся, если не закрепить их на картоне прямо сейчас. Закончив, Энид бережно спрятала открытку на самое дно сумки — подальше от глаз Уэнсдей. На мгновение ее лицо стало серьезным, но уже через секунду она снова засияла, возвращаясь к дурацкой песне. Уэнсдей мельком проследила за тем, как Энид суетливо, почти воровато прячет открытку на самое дно сумки. На секунду у нее в голове шевельнулось холодное любопытство. Зачем такая секретность? Неужели отношения Энид с родителями были настолько токсичными, что даже простая весточка из поездки требовала режима строгой конфиденциальности? Впрочем, Уэнсдей тут же отмахнулась от этих мыслей, переключившись на еще одну загвоздку. Она вела машину, чувствуя, как внутри неё пробуждается Вайпер. Логика требовала ответов. — Энид, — голос Уэнсдей прозвучал сухо и официально. — Мои аналитические способности подсказывают, что в твоей истории есть серьезная брешь. — Брешь? Звучит как название для новой дырки в моих джинсах. — Вчера ты сказала, что твой адрес — Сан-Франциско, — Уэнсдей не отрывала взгляда от трассы, а ее пальцы крепче сжали руль. — Но там, где я тебя подобрала, находится на востоке. Каким образом ты оказалась на полузаброшенной заправке двигаясь... куда? и откуда? Энид замерла. Она положила фотоаппарат на колени, и Уэнсдей заметила, как её плечи под уродливой футболкой и свитером едва заметно напряглись, а пальцы непроизвольно вцепились в сиденье. — Оу, это... — Энид выдавила слабую улыбку, но она не дошла до глаз, а голос чуть дрогнул. — Это была очень длинная и очень глупая ошибка, Уэнс. Я просто... бежала. Просто ехала, пока не кончился бензин. — Ты была одна? — Уэнсдей прищурилась. — Без багажа, с одной кредиткой и кучей розового мусора? Это не побег, это дезориентированное блуждание. — Может, и так, — Энид откинулась на сиденье и закрыла глаза. — Но потом появилась ты на своем мрачном танке. И всё стало... правильно. Как будто так и должно было быть. Метель и ты. Ответ Энид был расплывчатым, лишенным конкретики. Уэнсдей почувствовала, как внутри закипело слабое раздражение. — Ты не ответила на вопрос, Энид, — голос ее прозвучал резко. — А это мой секрет, — тихо проговорила Энид, но в голосе послышалась твердость. — Я хочу увидеть океан. Уэнсдей замолчала на мгновение, изучающе глядя на профиль Энид. Затем коротко бросила: — Хорошо, океан так океан. Они въехали в город, когда небо начало окрашиваться в глубокий индиго. Впереди, за холмами и огнями моста, шумела серая бездна, которую Энид так жаждала увидеть. Остановившись у мотеля, Уэнсдей заглушила мотор. Тишина, вдруг воцарившаяся в салоне, была тяжелой. Энид не спешила выходить. — Мы на месте, — негромко произнесла Уэнсдей. — Выходи из транса. Твой океан никуда не денется, даже если ты проспишь регистрацию. Но пойдем мы к нему только завтра. Утром. Хорошо? Энид обернулась. На ее лице сияла улыбка — такая искренняя и широкая. — Я просто... проверяла, не снится ли мне это. Да, хорошо, отправимся к океану утром, — Энид выскочила из машины, пританцовывая от нетерпения. — Уэнс, ты слышишь? Он шумит! Он правда шумит! Номер на втором этаже пропах старым деревом и чистящим средством. Окна выходили прямо на набережную. Едва Уэнсдей бросила ключи на стол, Энид рванула к балкону, распахивая двери. Холодный бриз ворвался в комнату, раздувая шторы, как паруса корабля. — Пункт двенадцать почти выполнен! — крикнула она в темноту, перекрывая гул прибоя. — На рассвете, мы пойдем к самой кромке. И ты не посмеешь ворчать, Аддамс! Это наше... наше свадебное путешествие, в конце концов! Уэнсдей замерла у сумок и пакетов. Из машины они вытащили почти весь багаж, ведь останутся они здесь на два дня. — Твоя память так же коротка, как и твой здравый смысл, — сухо бросила Уэнсдей, подходя к окну. — Мы не вступали в союз. Я просто... временно храню твоё имущество. — Ой, да ладно тебе, — Энид подошла ближе, вставая рядом с ней у перил. — Посмотри на нас. Мы не были знакомы, но ты согласилась меня подобрать на той заправке в буран. Затем ты не высадила меня в Небраске. Мы проехали через всю страну. Ты носишь моё кольцо. Ты купила мне Полароид. Если это не любовь, то я не знаю, что тогда любовь в твоем черном-черном мире. Она легонько толкнула Уэнсдей плечом. Уэнсдей не отодвинулась. Она смотрела на темную воду. — Ложись спать, — тихо произнесла Уэнсдей. — Я не намерена вылавливать тебя завтра из залива только потому, что ты решила съесть ком морской пены. — Спокойной ночи, жена! — Энид со смехом нырнула под одеяло, зарываясь в него с головой. Уэнсдей еще долго стояла на балконе, слушая, как волны бьются о пирс.