Прежде чем наступит декабрь

Время загустело, как кровь на холоде. Я сидела в кресле, глядя на спящую Эвелин, и тиканье часов в коридоре звучало как стук молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

До декабря оставалось два дня. Сан-Франциско застыл в холодном, пронзительном тумане. Уэнсдей знала, что ей остался последний рывок до конечной точки маршрута, но «Кадиллак» замер на парковке мотеля. Впервые за всю жизнь она позволила себе добровольную остановку. Ей нужно было дописать финал. Утро просочилось сквозь щели оконных рам. Оно началось не с шума, а с тишины. Уэнсдей открыла глаза ровно в пять. В комнате стоял полумрак, пропитанный запахом соли и старого дерева. Под пледом было непривычно тепло — Энид спала совсем рядом. Она проснулась без своего обычного каскада восторгов. Сначала она взглянула на то, как серый свет просачивается сквозь шторы, затем взглянула на Уэнсдей и улыбнулась ей. — Пойдем к воде, Уэнс? Пока город еще спит. — Пойдем, — Уэнсдей встала с кровати и поплелась в коридор. Энид откинула плед, села, потирая глаза, и ее волосы превратились в хаос из светлых, голубых и розовых прядей. Она не выспалась, но стоило ей увидеть на тумбе Полароид, как в глазах сразу вспыхнул знакомый азарт. — Фотоаппарат! — она схватила его, едва не сбив стоящий рядом стакан, а ее голос был чуть громче, чем обычно, чтобы Уэнсдей могла ее слышать в коридоре из комнаты. — Я хочу сделать миллион кадров, как волны разбиваются о берег, а ты пытаешься не намокнуть! — Проверь, осталась ли в нем пленка, — доносилось из коридора в ответ. Пальцы Энид уверенно защелкнули новую кассету. — Теперь пленки точно хватит! Уэнсдей вернулась в комнату и обратилась к Энид: — Иди умывайся, от тебя пахнет сном и мятой. Это сочетание дезориентирует мои чувства. Энид со смехом скрылась в ванной, и оттуда тут же донеслось бодрое фальшивое пение. Уэнсдей закатила глаза, но поймала себя на том, что ждет, пока дверь снова откроется. Через пятнадцать минут Энид вылетела из ванной, уже полностью одетая. Она выглядела бодрой, хоть и слегка бледноватой в холодном свете туманного утра. — Я готова! На абордаж! — провозгласила она, подхватывая фотоаппарт. — Уэнс, ты взяла ключи? А куртку? Там, говорят, ветер такой, что сдувает даже самые тяжелые мысли. — Мои мысли слишком надежно закреплены сарказмом, — отозвалась Уэнсдей, открывая дверь номера. — Иди вперед, пока я не передумала и не заперла тебя здесь ради тишины. Они вышли на улицу. Туман тут же окутал их влажной прохладой. Энид почти вприпрыжку направилась к лестнице, размахивая Полароидом. — Смотри, какой туман! Прямо как в твоем романе, да? Только без трупов. Надеюсь, — она обернулась, сверкнув улыбкой. Уэнсдей шла следом, привычно засунув руки в карманы. Она смотрела на прыгающее розовое пятно впереди и думала о том, что Сан-Франциско — отличное место, чтобы наконец закончить главу. В её мире всё было под контролем: бак полон, попутчица счастлива, а впереди — серая вода. Они вышли на берег, когда песок еще был влажным от ночного прилива. Океан дышал тяжело, выбрасывая на берег клочья пены. Энид не бегала за чайками и не пыталась затащить Уэнсдей в ледяную воду. Она шла рядом, плечом к плечу, и её шаги были тихими, почти невесомыми. — Пункт двенадцать, — произнесла она, останавливаясь у самой кромки, где вода касалась её ботинок. — Он такой... правильный. Шумный и бесконечный. — Океан не бесконечен, Энид. У всего есть берег. Даже у этого хаоса. Энид повернулась к ней. Ветер трепал её светлые волосы, в её взгляде не было блесток или фальшивого задора — только странная, пугающая глубина, которую Уэнсдей видела раньше лишь в своих самых мрачных черновиках. — У берегов тоже есть смысл, Уэнс. Они нужны, чтобы было куда вернуться. Энид сделала шаг ближе, сократив дистанцию до того критического предела, который Уэнсдей обычно защищала с оружием в руках. Но сейчас её защита молчала. Энид протянула руку и осторожно коснулась щеки Уэнсдей — её пальцы были холодными, как морская соль, но само прикосновение обжигало. — Ты самая лучшая часть этого путешествия, — прошептала Энид. И прежде чем Уэнсдей успела выстроить логическое возражение, Энид подалась вперед. Это не был порыв или случайность. Это был осознанный, медленный жест. Первый поцелуй на вкус напоминал холодный ветер, соль и едва уловимую сладость губ Энид. Уэнсдей замерла, её глаза оставались открытыми еще секунду, фиксируя, как за спиной Энид разбивается о камни тяжелая волна. А затем она закрыла их, сдаваясь. Её руки, всегда такие уверенные, теперь неловко коснулись плеч Энид, сминая ткань пуховика. Это не было похоже на сцены из книг. В этом не было торжества — только тихая, щемящая нежность и привкус неизбежности. Уэнсдей чувствовала, как сердце Энид бьется о её ребра, и этот ритм был быстрее, чем положено по медицинской норме. Когда они отстранились друг от друга, туман вокруг них стал еще плотнее, отсекая их от остального мира. Энид улыбнулась. — Пункт тринадцать, — прошептала она, прижимаясь лбом к плечу Уэнсдей. — Сделано. — Ты не записывала этот пункт, Энид, — голос Уэнсдей слегка дрогнул, что она немедленно попыталась скрыть за привычной резкостью, но у нее не получилось вернуть себе маску ледяного безразличия. — И я всё еще считаю, что поцелуи — это неэффективный способ обмена микрофлорой. Энид, тяжело дыша, с какой-то лихорадочной поспешностью вскинула «Полароид». Она не дала Уэнсдей опомниться. Вспышка. Резкий звук вылетающего кадра разрезал вязкое марево. Энид схватила карточку, жадно всматриваясь в проявляющиеся контуры. На снимке Уэнсдей выглядела... иначе. Её глаза были чуть расширены, косы растрепаны ветром, а на губах застыло выражение, которое невозможно было описать терминами логики. Это был портрет человека, чей мир только что перевернулся, и Энид зажала это фото в кулаке, словно величайшее сокровище. — Теперь — я, — выдохнула Энид. Она развернула камеру на себя, вытянув руку. Она улыбнулась — широко, искренне, подставив лицо соленому ветру. Вспышка. Второй снимок. Энид протянула его Уэнсдей, даже не дожидаясь, пока он проявится. — Это тебе. На память. Положи в свою черную сумку. Чтобы ты знала: Энид Синклер была абсолютно, неприлично счастлива. Уэнсдей взяла теплую карточку. — Ты тратишь пленку на ерунду, Энид Синклер, — голос Уэнсдей прозвучал глухо. — Мы здесь ради океана, а не ради самолюбования. — Океан никуда не убежит! Ты сама мне это говорила. — Энид снова рассмеялась и начала метаться по песку, щелкая затвором. — Смотри, какая волна! А вон там чайка, она выглядит такой же сердитой, как ты по утрам! Она носилась вдоль кромки воды, заставляя Полароид жужжать каждые полминуты. Птицы взлетали с хриплыми криками, а Энид всё снимала и снимала: серое небо, обрывки водорослей, бесконечную линию горизонта — она вела себя так, будто пыталась украсть у этого утра каждый квант света, запереть его в глянцевых квадратиках бумаги. Уэнсдей стояла поодаль, наблюдая за этим розовым вихрем на фоне свинцовой воды. — Кажется... я выполнила двенадцатый пункт на сто десять процентов, — Энид подошла к Уэнсдей и, не спрашивая разрешения, переплела свои пальцы с её. Уэнсдей не отстранилась. Они пошли к мотелю в тишине, оставляя за собой на мокром песке две цепочки следов, которые океан должен был смыть через несколько минут. Но в сумке Уэнсдей теперь лежали два снимка, которые никакая вода не смогла бы стереть.