Бульон и кое-что погорячее

Всё началось с чиха. Стайлз чихнул за завтраком — громко, неожиданно, разбрызгивая кофе по столу. Питер, сидевший напротив с газетой (никто не знал, зачем Питеру нужна была бумажная газета, но он её вычитывал, потому что «это эстетично»), поднял глаза и приподнял бровь. — Будь здоров, — сказал он. — Спасибо, — Стайлз вытер стол салфеткой и продолжил жевать тост. Через час он чихнул снова. Потом ещё раз. Потом у него защипало в горле, и он решил, что это просто аллергия на цветение за окном, хотя за окном был ноябрь и ничего не цвело. — Ты сегодня какой-то бледный, — заметил Питер, когда они перебирались в гостиную. — Я всегда бледный, — отмахнулся Стайлз. — У меня кожа как у вампира. Только без вампирских суперсил. — У тебя круги под глазами. — Я не спал. Потому что кто-то — я не буду показывать пальцем — хотел секса в три часа ночи. — Ты не жаловался в три часа ночи. — Я сейчас жалуюсь. Питер хмыкнул и оставил его в покое, но украдкой бросал взгляды, когда Стайлз не видел. Он чуял запах — что-то изменилось в запахе Стайлза, что-то едва уловимое, кисловатое, нездоровое. К вечеру Стайлз лёг на диван, укрылся пледом и сказал, что просто хочет посмотреть телевизор. — Ты никогда не ложишься на диван до одиннадцати, — сказал Питер, садясь рядом. — Сегодня особенный день. — Какой? — День, когда я решил полениться. Питер протянул руку и прижал ладонь ко лбу Стайлза. Тот дёрнулся, но не отстранился. — Ты горячий, — сказал Питер. — Спасибо, ты тоже. — Я серьёзно. У тебя температура. — Нет у меня никакой температуры, — Стайлз попытался отбить его руку, но Питер держал крепко. — Я просто устал. — Ты икал три раза за последние пять минут. — Это нервное. — Стайлз. Питер убрал руку и встал. Через минуту он вернулся с градусником — старым, ртутным, потому что «электронные врут». — Открой рот, — скомандовал он. — Романтик, — буркнул Стайлз, но градусник взял. Три минуты прошли в тишине. Питер смотрел на него, и его лицо было сосредоточенным, почти тревожным. Стайлз смотрел в ответ, чувствуя, как под языком становится всё жарче. Питер вынул градусник, повертел его в руках и нахмурился. — Тридцать восемь и семь. — Это не так много. — Для человека — это много. — Я не человек, я — источник хаоса. — Источник хаоса сейчас пойдёт в постель, — Питер подхватил его под локоть, помогая встать. — И будет лежать, пока температура не упадёт. — Ты не мой папа. — Слава богу. Они добрались до спальни, и Питер уложил Стайлза в кровать — заботливо, почти нежно, подтыкая одеяло со всех сторон. — Ты меня душишь, — простонал Стайлз, пытаясь высвободить руку. — Тебе нужно тепло. — Мне нужно, чтобы меня не душили. Питер отпустил одеяло, но остался сидеть на краю кровати, глядя на Стайлза с выражением, которое трудно было прочитать. — Что? — спросил Стайлз. — Ничего. — У тебя лицо, как у моей бабушки, когда она увидела мой аттестат с тройками. — У меня нет лица как у твоей бабушки. — Есть. Озабоченно-разочарованное. Питер вздохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на Стайлза с чем-то похожим на отчаяние. — Я не знаю, что делать, — признался он. — Что значит «не знаешь»? Ты — древний оборотень, ты пережил пожары, войны, воскрешения из мёртвых. А тут — простуда. — Оборотни не болеют, — тихо сказал Питер. — Я не помню, как за кем-то ухаживать. Когда кто-то болел в моей семье... это было давно. И меня не было рядом. Стайлз замолчал. В горле защипало — не от болезни, а от чего-то другого. — Питер, — позвал он. — Что? — Иди сюда. Питер не двинулся. Стайлз протянул руку и потянул его за край рубашки. — Ложись. — Я не могу лечь, я должен... — Что? Стоять надо мной и хмуриться? — Стайлз кашлянул и поморщился. — Ложись. Ты нужен мне здесь. Просто будь рядом. Питер посмотрел на него долгим взглядом, а потом вздохнул и лёг рядом, поверх одеяла, прижимаясь плечом к плечу Стайлза. — Ты твёрдый, — сказал Стайлз. — Я всегда твёрдый. — Я не про то, извращенец. Ты напряжён. Расслабься. — Я не умею расслабляться, когда ты болеешь. — Научись. Стайлз повернул голову и посмотрел на Питера. В слабом свете ночника его лицо было бледным, глаза — слишком яркими, и в них читалась тревога, которую Питер пытался спрятать, но не очень успешно. — Ты боишься, — сказал Стайлз. — Нет. — Боишься. За меня. — Я всегда за тебя боюсь, — голос Питера был тихим, почти неслышным. — Каждый день. Каждую минуту. Ты — самое хрупкое, что есть в моей жизни. И я не знаю, как это выносить. Стайлз моргнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Эй, — сказал он, касаясь пальцами лица Питера. — Я не хрупкий. У меня была температура и выше. Я выжил. — Я знаю. — И я выживу сейчас. Потому что ты здесь. Питер накрыл его руку своей, прижимая к щеке, и закрыл глаза. — Ты пахнешь по-другому, — сказал он. — Болезнь меняет запах. Мне это не нравится. — Мне тоже не нравится. Я предпочитаю пахнуть собой. — Ты пахнешь домом, — Питер открыл глаза и посмотрел на него. — Всегда. Даже когда болеешь. Стайлз не нашёл, что ответить. Вместо этого он придвинулся ближе, уткнувшись носом в плечо Питера, и почувствовал, как тот обнимает его — осторожно, боясь сделать больно. — Я люблю тебя, — прошептал Стайлз. — Я знаю, — ответил Питер, и его голос дрогнул. *** Ночью температура поднялась до тридцати девяти. Стайлз метался в кровати, скидывая одеяло, потом натягивая обратно, и бормотал что-то про законы Хаммурапи и про то, что «этот абзац нужно переписать, Питер, ты его испортил». Питер не спал. Он сидел рядом, менял мокрые полотенца на лбу, поил Стайлза водой из поильника, который купил специально для таких случаев (и который Стайлз ненавидел, потому что «я не ребёнок, Питер, убери эту розовую штуку»). — Ты говорил, что любишь меня, — пробормотал Стайлз в полусне. — Говорил. — Скажи ещё. — Я люблю тебя, — сказал Питер, проводя влажной тряпкой по его шее. — Даже когда ты болеешь и ноешь. — Я не ною, я конструктивно выражаю недовольство. — Ты ноешь. — ...может быть, немного. Стайлз открыл глаза — мутные, блестящие от температуры — и посмотрел на Питера. — Ты не уйдёшь? — спросил он, и в его голосе было столько детской уязвимости, что Питер почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Никуда я не уйду, — ответил он. — Куда я пойду? — Не знаю. Домой. — Это мой дом. — Я думал, это мой дом, — Стайлз нахмурился. — Потому что я тут живу. — Мы тут живём. Вместе. — А, — Стайлз кивнул, и его глаза снова закрылись. — Точно. Вместе. Через минуту он уже спал, и Питер смотрел на его лицо — раскрасневшееся, с влажными ресницами, с чуть приоткрытыми губами — и думал о том, что этот мальчишка, который носится по лесу с бейсбольной битой и лезет во все неприятности, сейчас лежит здесь, горячий и беспомощный, и доверяет ему свою жизнь. Питер осторожно погладил его по голове, убирая влажные волосы со лба. — Я тебя никому не отдам, — прошептал он. — Даже простуде. *** Утром температура упала до тридцати восьми. Стайлз проснулся от запаха куриного бульона. Он приоткрыл глаза и увидел Питера, который стоял в дверях спальни с подносом в руках. — Ты умеешь варить бульон? — спросил Стайлз хриплым голосом. — Я умею всё, — Питер поставил поднос на тумбочку. — Ты как? — Живой. — Это хорошо. Питер сел на край кровати и протянул ему чашку с бульоном. Стайлз сделал глоток — горячий, солёный, с кусочками моркови и сельдерея. — Это вкусно, — удивился он. — Я же сказал: я умею всё. — Ты добавил туда любовь? — Я добавил туда чеснок. — Это тоже любовь. Стайлз выпил полчашки, потом отставил её и откинулся на подушки. — Ты всю ночь не спал, — сказал он, глядя на Питера. — У тебя синяки под глазами. — Оборотни быстро восстанавливаются. — Ты не робот, Питер. Ты можешь уставать. — Я устаю от твоих нотаций. Стайлз улыбнулся — слабо, но искренне. — Иди сюда, — сказал он, похлопывая по кровати рядом с собой. — Я только что принёс тебе бульон. — Бульон подождёт. Питер вздохнул, но лёг рядом, осторожно, чтобы не потревожить. Стайлз тут же прижался к нему, утыкаясь носом в его шею. — Ты пахнешь кухней, — пробормотал он. — Я пахну любовью и чесноком. — И тем и другим. Они лежали в тишине, и Стайлз чувствовал, как тепло Питера — его нормальное, человеческое тепло — разливается по телу, прогоняя остатки озноба. — Питер, — позвал он. — М? — Спасибо. — За что? — За то что ты есть. Питер ничего не ответил, но его рука сжалась на спине Стайлза, и этого было достаточно. *** К вечеру температура упала до нормальной. Стайлз сидел на диване, закутанный в плед, и смотрел, как Питер готовит ужин на кухне. Он чувствовал себя разбитым, слабым, но живым — и это было главное. — Ты должен есть, — сказал Питер, ставя перед ним тарелку с картофельным пюре и курицей. — Я не голоден. — Ты болеешь. Тебе нужно есть, чтобы выздоравливать. — Откуда ты знаешь? — Я погуглил. — Ты, Питер Хейл, гуглил, как ухаживать за больным? — Я не гордый. Стайлз рассмеялся — и закашлялся, и Питер тут же оказался рядом, гладя по спине, подавая воду. — Ты гиперопекун, — сказал Стайлз, откашлявшись. — Ты невыносимый пациент. — Это мы уже выяснили. Стайлз поел немного — больше, чем думал, что сможет, — и отодвинул тарелку. — Питер, — сказал он, глядя на свои руки. — Что? — Ты вчера сказал, что боишься за меня. Каждый день. Это правда? Питер замер, потом медленно выдохнул. — Да. — Это... это нездорово, наверное. — Возможно. — Но ты всё равно остаёшься. — Я всё равно остаюсь. Стайлз поднял голову и посмотрел на него. В глазах Питера была усталость — глубокая, многолетняя — и что-то ещё, что Стайлз научился распознавать только недавно. Нежность. — Я не умру от простуды, — сказал Стайлз. — Я знаю. — И от других вещей тоже. Я живучий. — Я знаю, — повторил Питер. — Но ты всё равно будешь бояться. — Я буду. Стайлз протянул руку и сжал его пальцы. — Тогда я буду возвращаться, — сказал он. — Каждый раз. Чтобы ты не боялся. Питер посмотрел на него долгим взглядом, а потом наклонился и поцеловал — мягко, осторожно, будто боялся заразиться, но не мог удержаться. — Ты идиот, — прошептал он в губы. — Твой идиот, — ответил Стайлз. *** Ночью Стайлз проснулся от того, что Питер измерял ему температуру — уже электронным градусником, потому что «ртутный долго ждать». — Тридцать шесть и шесть, — сказал Питер, и в его голосе было столько облегчения, будто он только что узнал, что конец света отменяется. — Я же говорил, — пробормотал Стайлз, проваливаясь обратно в сон. — Я живучий. Питер убрал градусник, поправил одеяло и лёг рядом, прижимаясь к спине Стайлза. Он чувствовал, как его тело постепенно становится нормальной температуры — не горячечным, не ледяным, а просто тёплым, живым. — Спи, — прошептал он в затылок Стайлзу. — Ты тоже, — ответил тот, уже не в силах разлепить глаза. Питер закрыл глаза и почувствовал, как напряжение последних двух дней медленно отпускает. Стайлз был жив. Он был здоров. Он был здесь. И этого было достаточно. *** Утром Стайлз проснулся от того, что в комнате пахло блинами. Он приоткрыл глаза и увидел Питера, который стоял в дверях с подносом — блины, сироп, клубника, свежевыжатый апельсиновый сок. — Ты издеваешься? — спросил Стайлз, садясь в кровати. — Я забочусь о твоём здоровье. — Я уже здоров. — Ты ещё кашляешь. — Я кашляю потому, что ты напёк блинов, и дым... — У меня вытяжка. — ...и я люблю тебя, — закончил Стайлз, потому что спорить с Питером было бесполезно, а говорить правду — легко. Питер замер на секунду, а потом поставил поднос на тумбочку и сел на край кровати. — Ты издеваешься? — спросил он, пародируя Стайлза. — Нет, — Стайлз взял его за руку. — Я люблю тебя. Даже когда ты гиперопекун. Даже когда ты варишь бульон и гуглишь симптомы. Даже когда ты смотришь на меня так, будто я могу рассыпаться в любой момент. — А как я на тебя смотрю? — Как на что-то важное, — сказал Стайлз. — Как на то, что нельзя потерять. Питер опустил голову, и Стайлз увидел, как его плечи дрогнули. — Эй, — сказал он, притягивая Питера к себе. — Я здесь. Я не рассыпаюсь. — Я знаю. — Тогда ешь со мной блины. Питер поднял голову, и в его глазах блестело что-то, похожее на влагу. — Ты невыносим, — сказал он. — А ты меня любишь. — Я тебя люблю. Питер поцеловал его — быстро, крепко, и отстранился, беря со стола тарелку с блинами. — Ешь, — сказал он. — Потом я снова уложу тебя в постель. — Для чего? — Для температуры. — У меня нет температуры. — Будет, — Питер улыбнулся той улыбкой, от которой у Стайлза внутри всё переворачивалось. — Я постараюсь. Стайлз рассмеялся — громко, заливисто, и закашлялся, и Питер снова подал ему воду, и это было так привычно, так правильно, что Стайлз подумал: болеть, наверное, не так уж и плохо. Если есть с кем.