Бульон и кое-что погорячее

Прошло три дня. Три дня супов, бульонов, градусников каждые четыре часа и пледов, в которые Стайлза заматывали так, что он напоминал кокон. Три дня Питер ходил за ним по пятам, измерял температуру, поил чаем с мёдом и не прикасался к нему иначе как с терапевтической целью. Три дня без секса. Стайлз не жаловался — во-первых, потому что первые два дня ему было реально плохо, а во-вторых, потому что Питер был так трогательно заботлив, что жаловаться не поднималась рука. Но к вечеру третьего дня температура окончательно упала, кашель почти прошёл, и Стайлз почувствовал себя человеком. Он сидел на диване в гостиной, одетый в свои любимые домашние штаны и растянутую футболку, и листал телефон, когда Питер вышел из душа. Волосы были ещё влажными, на плечи накинуто полотенце, и он был в одних лишь домашних штанах — серых, мягких, сидящих на бёдрах так, что хотелось смотреть. Стайлз смотрел. Питер заметил. — Что? — спросил он, вытирая голову. — Ничего, — Стайлз вернулся к телефону. — Просто смотрю. — Ты смотрел так, будто я — кусок мяса. — Ты — кусок мяса. Очень красивый кусок мяса. Питер усмехнулся и сел на противоположный конец дивана — слишком далеко, по мнению Стайлза. — Подвинься, — сказал Стайлз. — Зачем? — Я хочу к тебе прижаться. — Ты болеешь. — Я выздоровел. — Ещё нет. — Питер, — Стайлз отложил телефон и посмотрел на него в упор. — У меня нет температуры. Я не кашляю. Я хочу, чтобы меня обняли. Питер посмотрел на него долгим взглядом, а потом вздохнул и подвинулся. Стайлз тут же прижался к нему, утыкаясь носом в его плечо, и почувствовал, как Питер осторожно обнимает его за плечи. — Ты пахнешь мылом, — сказал Стайлз. — Я только из душа. — И чем-то ещё. Своим. — Это неизбежно. Стайлз закрыл глаза и просто дышал — вдыхал запах Питера, чувствовал тепло его тела, слушал ровное биение сердца. — Скучал по тебе, — пробормотал он. — Я был в душе двадцать минут. — Не по этому. По... — Стайлз замялся. — По прикосновениям. Не медицинским. А просто. Когда ты меня трогаешь, потому что хочешь, а не потому что надо. Питер замер. Его рука на плече Стайлза сжалась чуть сильнее. — Стайлз, — сказал он, и в его голосе появились низкие нотки, которые Стайлз узнал бы из тысячи. — Ты не должен меня провоцировать. — А если я хочу провоцировать? — Ты болеешь. — Я выздоровел. — Врачи говорят, нужно подождать... — Ты не врач. Ты мой парень. Который три дня меня не трогал. Питер медленно выдохнул, и Стайлз почувствовал, как под его щекой напряглись мышцы. — Ты играешь с огнём, — тихо сказал Питер. — Я люблю огонь. Питер резко развернулся, прижимая Стайлза к спинке дивана, и навис над ним, глядя сверху вниз. Его глаза потемнели, зрачки расширились, и дыхание стало глубже. — Ты хоть понимаешь, — прошептал он, — как тяжело было эти три дня? — Тяжело? — переспросил Стайлз, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Ты лежал в моей постели, горячий, в моей футболке, и я не мог к тебе прикоснуться. Не мог поцеловать так, как хотел. Не мог... Он замолчал, и его взгляд скользнул по лицу Стайлза, по шее, по ключицам, выглядывающим из ворота футболки. — Не мог что? — спросил Стайлз, и его голос сел. Питер наклонился и поцеловал его — жадно, голодно, совсем не так, как в последние дни. Этот поцелуй был с привкусом долгого ожидания, с отчаянием, с требованием. Стайлз ответил, запуская пальцы во влажные волосы Питера, притягивая ближе. — Я скучал, — выдохнул Питер в его губы. — Чёрт возьми, я скучал. — Я тоже, — прошептал Стайлз. Питер отстранился, чтобы стянуть с себя полотенце с плеч, и его руки дрожали — едва заметно, но Стайлз почувствовал. — Ты дрожишь, — удивился он. — Я сдерживаюсь, — ответил Питер, и его голос был низким, хриплым. — Три дня. Три дня я думал, что ты рассыплешься, если я коснусь тебя сильнее, чем нужно. — Я не рассыпался. — Я знаю. Теперь знаю. Питер снова поцеловал его — и его руки скользнули под футболку Стайлза, поглаживая живот, поднимаясь выше, к груди. — Ты похудел, — заметил он, проводя пальцами по рёбрам. — Я мало ел. — Ты плохо ел. — Потому что ты кормил меня бульоном, а не пиццей. — Бульон полезнее. — Пицца вкуснее. — Заткнись, — Питер поцеловал его в шею, в то самое место, от которого у Стайлза подкашивались колени. — Дай мне насладиться моментом. Стайлз замолчал и просто чувствовал — как губы Питера скользят по его шее, как зубы слегка прикусывают кожу, оставляя влажные следы. Как руки стягивают футболку, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. — Питер, — выдохнул он. — М? — Я хочу тебя. Питер оторвался от его шеи и посмотрел в глаза. В его взгляде было что-то первобытное — голод, желание, облегчение. — Ты понятия не имеешь, как долго я ждал этих слов, — сказал он. Он стянул со Стайлза штаны — быстро, почти грубо, и Стайлз помог, приподнимая бёдра. Через секунду он лежал на диване полностью обнажённым, и Питер смотрел на него так, будто видел впервые. — Ты бледный, — сказал Питер. — Я всегда бледный. — Сейчас ещё бледнее. Болезнь. — Зато я живой. — Живой, — Питер провёл ладонью по его груди, по животу, опускаясь ниже. — И очень, очень красивый. Его пальцы обхватили член Стайлза — тот уже был наполовину возбуждён, и от прикосновения дёрнулся, наливаясь полностью. — Ты так быстро реагируешь, — прошептал Питер, двигая рукой. — Как будто тоже ждал. — Я ждал, — выдохнул Стайлз. — Три дня, Питер. Три дня ты меня не трогал. Я думал, я сойду с ума. — Представь, каково было мне, — Питер наклонился и лизнул головку, собирая выступившую каплю. — Я чувствовал твой запах. Каждый день. Каждую ночь. — Какой запах? — Болезни, — Питер провёл языком по стволу. — И под ним — твой. Такой родной. Такой желанный. Стайлз застонал, запрокидывая голову. Питер взял его в рот — глубоко, сразу, и Стайлз вцепился в диван, чувствуя, как язык обводит головку, как губы сжимаются у основания. — Питер... я недолго... — Не надо долго, — Питер отстранился, вытирая губы. — Я хочу, чтобы ты кончил внутри меня. Стайлз моргнул, не веря своим ушам. — Что? — Ты слышал, — Питер поднялся и стянул с себя штаны. Его член был уже твёрдым — длинным, толстым, с влажной головкой, и Стайлз смотрел, как Питер берёт с тумбочки смазку, как наносит её на пальцы. — Ты хочешь... — начал Стайлз. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — закончил Питер, и в его глазах горел вызов. — Ты когда-нибудь это делал? — Нет, — честно признался Стайлз. — Но я... я хочу попробовать. — Тогда смотри. Питер сел на диван рядом со Стайлзом, откинулся на спинку и развёл ноги. Его пальцы скользнули между ягодиц, и Стайлз смотрел, не в силах отвести взгляд, как он массирует вход, как вводит один палец, потом второй. — Ты когда-нибудь делал это сам? — спросил Питер, и его голос был спокойным, но дыхание сбивалось. — Нет, — выдохнул Стайлз. — Тогда учись. Питер двигал пальцами медленно, растягивая себя, и Стайлз видел, как его член пульсирует в такт движениям. Он протянул руку и накрыл ладонью член Питера, сжимая, двигая в том же ритме. — Так, — выдохнул Питер. — Хорошо. Он добавил третий палец, и Стайлз смотрел, как его тело раскрывается, принимает. — Достаточно, — сказал Питер, вынимая пальцы. — Теперь ты. Он протянул Стайлзу тюбик со смазкой, и тот нанёс её на свои пальцы — дрожащими руками, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Не бойся, — прошептал Питер. — Я не сломаюсь. Стайлз придвинулся ближе, и его пальцы коснулись входа — горячего, влажного, расслабленного. — Медленно, — сказал Питер. Стайлз ввёл один палец, и Питер выдохнул, откидывая голову. — Ещё, — попросил он. Стайлз добавил второй, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, как внутри горячо и тесно. — Ты... ты очень горячий, — сказал Стайлз. — Оборотни, — выдохнул Питер. — Температура выше. Стайлз пошевелил пальцами, и Питер застонал — низко, гортанно, и Стайлз почувствовал, как его член дёргается от этого звука. — Достаточно, — повторил Питер. — Я хочу тебя. Стайлз вынул пальцы и нанёс смазку на свой член. Тот был твёрдым, напряжённым, головка блестела в свете лампы. — Смотри на меня, — сказал Питер, притягивая его ближе. Стайлз смотрел. Видел, как головка его члена касается входа, как Питер кладёт руки ему на бёдра, направляя. — Давай, — прошептал Питер. Стайлз надавил — и головка вошла. Питер выдохнул, и его руки сжались на бёдрах Стайлза. — Ещё, — попросил он. Стайлз вошёл глубже, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, как внутри горячо и влажно. Он вошёл до половины и замер. — Всё хорошо? — спросил он. — Всё отлично, — Питер открыл глаза и посмотрел на него. — Продолжай. Стайлз вошёл до конца, и Питер застонал, запрокидывая голову. — Чёрт, — выдохнул он. — Ты... ты большой. — Я? — удивился Стайлз. — Ты гораздо... — Заткнись и двигайся, — перебил Питер. Стайлз начал двигаться — сначала медленно, неуверенно, боясь сделать больно. Но Питер обхватил его лицо руками и притянул к себе. — Сильнее, — прошептал он в губы. — Я не сломаюсь. Я хочу чувствовать тебя. Стайлз ускорился. Каждый толчок был глубже, увереннее, и он чувствовал, как Питер под ним подаётся навстречу, как его ноги обхватывают талию Стайлза, притягивая ближе. — Вот так, — выдохнул Питер. — Да. Стайлз вбивался в него, и диван скрипел, и их дыхание смешивалось, и он чувствовал, как оргазм нарастает внутри него, как волна поднимается. — Я сейчас, — выдохнул он. — Вместе, — Питер обхватил свой член рукой, двигая в такт толчкам. Стайлз кончил с криком, чувствуя, как сперма вырывается толчками глубоко внутри Питера. В тот же миг Питер кончил — на свой живот, на грудь, на пальцы, и его мышцы сжались вокруг члена Стайлза, выжимая всё до последней капли. Стайлз рухнул на Питера, тяжело дыша. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в груди, как по спине течёт пот. — Ты... — начал он, но Питер поцеловал его, не давая говорить. — Молчи, — прошептал Питер. — Просто полежи. Стайлз замолчал, чувствуя, как член постепенно опадает внутри Питера, как тепло разливается по телу. — Ты в порядке? — спросил он наконец. — Я в полном порядке, — ответил Питер, и в его голосе была улыбка. — А ты? — Я... я только что трахнул Питера Хейла. Я в ахуе. — Язык, — лениво заметил Питер. — Какой язык? Ты только что кончил мне на живот. — И что? Хороший секс не отменяет правил приличия. Стайлз рассмеялся — громко, заливисто, уткнувшись лицом в шею Питера. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Питер, гладя его по спине. — Скажи это. — Что? — Что любишь меня. Питер помолчал секунду, а потом его голос — низкий, тёплый — раздался прямо у уха Стайлза: — Я люблю тебя, Стайлз. Даже когда ты болеешь. Даже когда ты ноешь. Даже когда ты кончаешь и падаешь на меня, как мешок картошки. — Мешок картошки? — возмутился Стайлз. — Тяжёлый мешок картошки. — Я тебя убью. — Не убьёшь, — Питер поцеловал его в макушку. — Ты меня любишь. Стайлз хотел возразить, но вместо этого только сильнее прижался к Питеру, чувствуя, как сон начинает затягивать его. — Питер, — пробормотал он. — М? — Не убирай. Ещё немного. Питер ничего не ответил, но его рука продолжала гладить спину Стайлза, и это было лучше любых слов. Они так и уснули — на диване, сплетённые, грязные, счастливые. Утром Стайлз проснулся от того, что замёрз. Питера рядом не было, но на его месте лежала записка: «Ушёл за пиццей. Вернусь через двадцать минут. Не смей вставать с дивана. P.S Ты храпел». Стайлз улыбнулся, свернул записку и сунул её в карман своих домашних штанов — на память. Он был здоров. Он был счастлив. И Питер его любил. Что ещё нужно для идеального утра?