3
12 апреля 2026 г., 17:22
— Я пошёл. Надеюсь, ты будешь невыносимо скучать по мне.
Стив не шевелится, продолжая смотреть в потолок. Он знает, что последует дальше.
Проходя мимо него, Билли на секунду тормозит, спрашивает:
— Будут какие-то пожелания?
Он спрашивает это уже неделю — очень долго, и Стив ещё ни разу не ответил. Это не мешает Билли все равно спрашивать каждый раз.
Стив никогда не отвечает.
Харгроув, раздражённо хлопнув себя по карманам джинс, идёт к дверям, когда Стив подаёт голос:
— Не говори Дастину, во что я превратился.
Билли застыл на месте, как сторожевая собака, услышавшая голос хозяина. Он обернулся через плечо, его глаза сузились при взгляде на Стива.
Харгроув ушёл молча.
***
Через день позвонил Кет и сказал, что, если Стив не выйдет на работу со следующей недели, его придётся уволить. Это было справедливо — никто не собирался ждать, пока Стив переживёт травму, миру нужны были рабочие кадры и кассеты со второсортными фильмами. Это было справедливо, и Стив ненавидел себя за то, что после этого звонка так и не встал больше с дивана. Когда вечером приходит Харгроув, Стив встречает его ничем, но дверь все равно открывает. Он уже готовил примитивные ужины раз или два (очень сложно было избежать арахис в этих блюдах), даже поддерживал разговор, но сегодня Стив не может заставить себя жить. Даже так, понарошку. Это не имело смысла. Он мог притворяться, что все в порядке, раньше, но сейчас даже в этом простом деле не преуспел. Он хотел спать. Тело ныло, голова гудела, а когда Стив закрывал глаза, он видел блеск металлических инструментов. Ему казалось, что он проваливается сквозь диван, обратно под землю, в лифт. Ему переломали ребра. Он должен выйти на работу и советовать купить «Детей кукурузы», пока в его голове хранятся воспоминания, которые легко переплюнут больную фантазию любого режиссёра. Он валяется на диване и жалеет себя из-за пары часов пыток, а Эл до 12 лет не видела солнечного света. Эл до 12 лет не видела солнечного света, а в 14 потеряла своего отца. Стив потерял мужскую фигуру в своём окружении, которая не несла ему зла, а Эл папу, и Стив не знает, как это пережить. Все дети, включая Дастина, были лишены детства. Уилл был обеспечен глубокой психологической травмой до конца своих лет. Стив принял удар на себя, но только физический — он не смог уберечь их от крови, смерти, страха. Стив никогда не должен был этого делать, но с каких-то пор это стало его обязанностью — смотреть, как улыбчивые спиногрызы, которых он возит в школу, вздрагивают от упоминаний карьера, гирлянд, мола и магнитных полей. Сердце готово выскочить из груди при мигающих лампочках, и Стив никогда не просил об этом. Он не просил быть убийцей демогоргонов, знать о маленькой Эл без детства, Дастине без фигуры отца в жизни, сыворотке правды из лаборатории русских и боли, которую могут причинить люди. Стив хотел бы умереть. Кажется, у него снова начался приступ бесконтрольного страха, потому что лицо Билли вдруг возникло прямо перед ним. В ушах — мелодия из мола, которую он никогда не должен был слышать, не должен был узнавать на той злоебучей кассете. В голове пусто, темно, промозгло, как в Изнанке. Руки Билли — горячие, крепкие, стискивают его собственные, сжимают запястья. — Дыши. Вдох-выдох. Дыши, блять. Воздух проталкивается в лёгкие, это больно, это для того, чтобы Стив снова мог кричать, пока его левую руку, его блядскую левую руку- — Ты в безопасности, Харрингтон. Никто за тобой не придёт. Билли все ещё держит его за руки. Дышать больно. Они у него дома. Русские не найдут его. Не придут. Если они придут, то здесь есть Билли. Он недолюбливает Стива, но точно не позволит пытать его снова. Стив не перенесет ещё одних пыток. — Дышать. Дыши, я сказал. Стив дышит. Одна из рук Билли на его груди, поднимается вместе с тем, как Стив вдыхает, и его вдруг всего начинает трясти. Воздуха не хватало. Возможно, он все ещё в русском лифте. Люк не открылся, и они медленно задыхаются внутри. Маленькая Синклер умрет первой, потом Дастин, и потом- Лучше задохнуться, чем быть привязанным к стулу и слышать всхлипы Робин. Чувствовать, как смещаются поломанные кости внутри. Когда его отпустило, он был мокрым от пота. Голова лежала на подлокотнике, на боку, пальцы правой руки до боли стиснуты. Левой — уродливо дёргались, вплотную прижатые к ладони Билли. Как же он невыносимо устал. — Ненавижу. Стив, закрывая глаза, чувствует, как пересохло во рту. Билли, сидящий рядом, шевельнулся. Его пальцы всё ещё держали пальцы Стива, которые продолжали слабо подрагивать, как при нервном тике. Стив бы хотел остаться один в своей беспомощности и жалкости, но одна мысль о том, чтобы лицом к лицу столкнуться с вагоном воспоминаний о боли, сломанных костях, мольбах остановиться, криках Робин, вине перед Дастином и- — Как только я вернулся из больницы, Нил запретил Сьюзен и Макс со мной контактировать. И сам не касался меня или моих вещей. Даже не разговаривал со мной. Честно — это было ахуенно. На этом, правда, вся ахуенность закончилась. В первый день дома я не смог поднять гантель, которая лежала у двери в мою комнату. Да похуй на гантель, я по крыльцу с чемоданом в руке полз минуту целую. Но я же дохуя гордый и самодостаточный, поэтому молча двигал ту ебаную штангу с прохода минут десять. Потом встал прямо и ебнулся в обморок. Нил попытался сдать меня обратно в больницу, но Оуэнс вроде как провел с ним беседу и даже отговорил называть меня «калекой» вместо имени. Стив поднял глаза на Билли. Тот сидел без движения, вперив пустой взгляд в пол. Наверное, Стив впервые видел Харгроува таким спокойным: он не выражал на лице эмоций и только машинально гладил большим пальцем руку Стива, которую все еще крепко сжимал. — Это глупо. Мне себя не жалко. Я… заслужил. Но это я сейчас так осознанно об этом говорю, а тогда… было пиздец, как тяжело. Нил запретил мне есть с ними из одной посуды, потому что от запаха химикатов у меня случился приступ, и они вроде как решили, что я холерный. Эта мразь внутри меня очень любила хавать ебучую бытовую химию и пичкать ей других людей. И ещё холод. Его ебанные ледяные ванны чуть не простудили мне все легкие. В первые недели после возвращения я думал, что этот ад со мной навсегда: воспоминания, ассоциации, страх ложиться спать и, сука, эта вина. Так и оказалось, на самом деле, просто я… научился с этим жить, думаю. Но — клянусь тебе — я этого, сука, не хотел. Я не знаю, как должно было быть, не знаю, что чувствовал мелкий Байерс, но я был уверен, что либо откинусь, либо сойду с ума. Я и сейчас, кажется, тебе это рассказываю для того, чтобы с ума не сойти. Это был пиздец. Сломанные ребра, оторванный кусок бока, мигрени — это я могу пережить. Но ничто не может выключить мысли в голове. Мне иногда кажется, что он все еще зовет меня. Сидит где-то в затылке, притаившись, и ждет удобного случая. Что я… возьму что-то в руки, например, нож для резки овощей, но тут он снова возьмёт надо мной контроль и этот нож окажется у Макс между глаз. Руку Стива на секунду до боли сжали, отпустили, вернулись к поглаживаниям. — Макс… Если бы не она, я не знаю, где бы я сейчас был. Я вел себя с ней, как мудак. Почти всегда. Наверное, просто всегда. У нас были терпимые отношения в Эл-Эй, я рассказывал о ней друзьям как о своей сестре, но потом… Все изменилось. Очень быстро. И мы переехали. И я вел себя, как мразь. И я ни за что, ни по каким причинам не заслужил её прощения. Но в конце концов именно она таскала мне нормальную еду, пока Нил не видел. Ему назло, думаю. Ещё и засыпала мне весь пол рисом и овощами, это уже сто процентов назло мне. И знаешь, что? Это она помогла мне отодвинуть ту гантель. Я тогда сказал ей, что если она расскажет об этом хоть кому-то, я её убью. А теперь сижу здесь и рассказываю всё тебе. Пиздец, да? Пиздец. Да. Стив моргает и чувствует, как по щеке что-то течет. Слеза. Горло сдавило до боли, зрение размылось. В голове металось оброненная Билли фраза: «я научился с этим жить». Это единственный выход. Научиться с этим жить. Выйти на работу с понедельника. Не придавать значения, что каждый раз перед закрытыми глазами, перед тем, как он увидит темноту, появляется холодный блеск металла в руках солдата. Что он просыпается посреди ночи с криками, с колотящимся сердцем, с ужасом за своих друзей, и что он даже не может позвонить им прямо сейчас и узнать, всё ли в порядке, потому что сейчас ночь, и они спят, но либо они мертвы и ему ничего не приснилось, и он правда видел, как в голову Робин стреляют, как стена позади нее окрашивается алым фонтаном, как текут ошмётки ее мозга по кафелю. С этим надо научиться жить. Это как научиться жить в добрых, соседских отношениях с ебанным маньяком, который стреляет в тебя из дробовика каждый раз, когда ты с утра забираешь почту. Надо научиться жить с фактом, что у Эл никогда не было детства и родителей, у Уилла навсегда отняли его веселость и мальчишескую деловитость, а Лукас, Майк и Дастин в 12 лет увидели огромного монстра с шестью рядами зубов, который разрывал на части людей. Стиву не жалко себя, но он бы так хотел никогда не знать этого. Он бы так хотел снова стать нормальным. Судя по ощущениям, слезы уже ручьем лились по его щекам. Это было несправедливо. Было больно и страшно, и у Стива не было никого, кто мог бы помочь ему пережить это, потому что все страдали больше, чем он. Ему так жалко его маленьких несчастных наггетсов. Так жалко Джонатана, который был вынужден смотреть на мучения своего младшего брата. Миссис Байерс, дважды видевшую смерть любимого человека собственными глазами. Робин, его любимую милую Робин, которая красила ногти в черный, играла на гитаре и ненавидела мороженое. Боже, как же у Стива болело за них сердце. — Это… навсегда с нами. Ничего не будет как прежде, правда? Когда я очнулся в больнице, у меня было такое ощущение, как будто… ты — первый, кому я это рассказываю, Харрингтон, делай с этой информацией что хочешь. Но когда я пришел в себя в палате, моей первой мыслью было чувство, что я не должен был выжить. Я выжил, хотя должен был умереть. А ты спас меня, хотя должен был позволить мне умереть. Честно — первые дни я ненавидел тебя за это так сильно, что даже не мог смотреть на тебя. Потом Макс рассказала мне, что было с вашим скводом разведчиков. — его голос глухой. — Ты ушатал одного из русских, ха? Научился держать стойку, наконец. Большой мальчик. Слезы струятся по щекам, капают с подбородка, и Стиву больно в груди от мысли, как много страдали люди вокруг него. Возможно, он перенял эту гиперчувствительность у Робин, но, кажется, это всегда сидело внутри него, подавляемое отцом, представлениями о настоящих мужчинах, страхом стать обузой. — Во мне что-то сломалось. Стив говорит это сквозь душащие рыдания, губы мокрые от слез. Харгроув молчит, но его взгляд теперь прикован к лицу Стива. — Что-то сломалось во мне после всего это. После базы русских. Я не пострадал сильнее других, но что-то… я не могу больше притворяться. Я больше не могу быть хорошим… бейбиситером и другом. Я не могу… я не могу больше… Плечи ломает, руки накрывают глаза, но слезы текут сквозь пальцы, капают на колени в домашних штанах. — Господи, Билли, а Эл? Ей четырнадцать. Она всю жизнь провела в лаборатории, она не видела солнца столько лет. И сейчас она потеряла своего папу. — рыдания проникли в голос, вдохи были судорожными, громкими даже через руки. Стив давит на закрытые глаза пальцами. — Я не могу… Это так несправедливо. Я играл с ней в настолки у Хоппера, и там попадались вопросы про кругозор и… Господи, она не знала, кто такие кенгуру. Это безумие. Это просто безумие. У нее отняли все, а потом ещё и отца. Это… так нельзя. Голос сорвался. Стив больше не мог говорить. Плечи тряслись от рыданий, и Стив больше не препятствовал им. Опустив голову в руки, он застыл на диване, прерывисто всхлипывая. Голова резко опустела. Возможно, Билли всё-таки посчитал его недостаточно мужчиной и наконец, спустя неделю, ушёл. Его хлопают по плечу, Стив дёргается, но не уходит от прикосновения. Ему необходимо почувствовать тяжесть руки на своих плечах, или он умрёт прямо сейчас. — Станет легче. Последняя вещь, которую Стив ожидал услышать от Билли Харгроува. Но слова действуют гипнотически — слезы полились с новой силой, рыдания смешивались со всхлипами, и Стив не плакал так с 12 лет, когда упал с велосипеда и сломал два пальца. Его успокаивала мама, обняв и укачивая на коленях, пока его везли в больницу, и Стив где-то в середине начал плакать из-за того, как же он скучал по заботе мамы. Это было ужасно, и он до сих пор вспоминал об этом, задаваясь вопросом, обнимала ли мама его хоть раз до этого с такой же нежностью. Стив не знает, сколько прошло времени. Когда слезы закончились, он чувствовал себя таким истощенным, что почти сразу уснул. Билли всё ещё был рядом, когда Стив проваливался в сон, — он чувствовал прикосновение его ноги к своему бедру.***
Стив просыпается один. Он лежит на диване, головой на подушке, притащенной из его комнаты, и укрыт пледом. Он просыпается не от кошмара, а от шума на улице: за окном гремели раскаты грома и косой ливень молотил по стеклу. Было темно. Робин боится грозы. Это первая мысль, что приходит в голову, и Стив даже собирается взять ключи и поехать к ней, чтобы проведать, но реальность отвешивает здоровую оплеуху — он еле ходит. И ещё он напиздел ей, что болеет ветрянкой. И ещё Робин не живёт одна. О ней позаботятся. Он впервые за всё это время принимает полноценный душ, не пропуская ни одного этапа. На свое тело неприятно смотреть — сиреневые синяки на месте поломанных ребер, шрамы после падений и драк, следы от собственных ногтей. Он даже не замечал, как расцарапывал себе руки. Когда он выходит из ванной, дождь всё ещё идёт. Он наконец убирается в гостиной. Нет, срыв не исцелил его магическим образом, но выдернул из той физической стагнации — лежать без движения все еще хотелось, но единственное, чему Стив по-настоящему научился с тех пор, как ввязался в эту изнаночную поеботу, это преодолевать себя. Белый шум, мешавший думать, загоняющий обратно в воспоминания, поутих, и Стив заново взглянул на мир вокруг. Дело было дрянь. Он целый день прослонялся по дому в поисках вещей, которые могли бы выдать, что хозяин дома последние десять дней вообще не был осведомлен о собственном существовании. Единственной уликой была пустая пачка сигарет, вызывающе брошенная на ковер комнаты родителей, и индийские подушки из гостиной, которые Билли неаккуратно бросил в комнату для гостей на первом этаже. Одной из немногих привычек, которую из него не могли изгнать ни опьянение, ни накуренность, была привычка всегда убирать за собой. После вечеринок Стив убирался такое количество раз, что движения были отточены до машинальности. Даже после его десятидневной отключки в доме было чисто. И, как обычно, совершенно не обжито. От этого почему-то укололо в груди. Он садится на диван, сложив руки на коленях. Дождь стучит по крыше, по крыльцу, и это напоминает, как он с Робин и Дастином полез на крышу следить за русскими. Это было так глупо — идти туда без посторонней помощи, никого не предупредив, так опрометчиво было брать с собой их обоих. Впрочем, Стив прекрасно знает, что не смог бы от них отделаться. Единственный способ удержать Дастина и Робин в безопасности — привязать к столбу где-то в подвале и запереть на три замка. Но, возможно, Стиву стоило хотя бы попытаться их защитить. Отговорить. Согласиться на то, чтобы позвать маленькую Синклер? Чем они вообще думали? Конечно, ситуация была критическая, принимать решения надо было быстро, но десятилетку? Что если бы они с Дастином не успели прыгнуть обратно в вентиляцию? Что если бы пытали их вместо Стива? Что он бы тогда делал? Они ведь правда не были шпионами, они ни на кого не работали кроме ебаного Скуп Ахоя, и, скорее всего, все закончилось бы убийством одного из детей, и это было бы полностью виной Стива. Сквозь шум дождя доносится стук в дверь — далекий, незнакомый. Стив чувствует, что как будто прилип к месту, застрял во времени и не может сдвинуться. И его это не пугает. Испугало бы раньше. Успокаивает сейчас. Вслед за онемением тела приходит оцепенение сознания. Дыхание становится слишком громким, стук сердца отдаёт в уши, и Стив проваливается внутрь себя. Туда, где он кричит от боли и просит людей в форме перестать бить его. Пока ещё Стив может контролировать эти воспоминания. Но контроль спадает. И вот это пугает. — Не в качестве оскорбления, но ты проверял слух? — интересуется Билли, как только дверь открывается. Он насквозь мокрый, вода стекает с волос ему на лицо, а глаза пронзительно голубые. — Нет, — зачем-то отвечает Стив, и у Билли мелькает улыбка на губах. За его спиной творится безумие — чёрное от туч небо, косая стена дождя, ветер. Стив не может оторвать от Харгроува глаз — он чувствует себя так, как будто пробежал стометровку — давно ему так тяжело не давались эти пять шагов от гостиной до двери. Но пока он смотрит на Билли — такого живого, подвижного, — в голове есть ясность. И среди этой ясности возникает мысль: ему надо убираться отсюда. Если он вернется в гостиную, он сядет обратно на диван, и его поглотит то приятное, гладкое небытие до конца. Он больше не сможет сопротивляться ему, и провалится так глубоко внутрь себя, что никогда не сможет выбраться. Это жутко. И Стиву наконец становится страшно. — Давай уедем? Даже в свете молний Стив видит растерянность, проступившую на лице Харгроува, смотрящего на него из-под челки, как болонка. Тот быстро возвращает себе самодовольство. — Вот так сразу? Без первого свидания? — Харгроув ухмыляется, и Стиву хочется укусить его за лицо. Он делает шаг на улицу, но Харгроув преграждает ему путь. — Не думал, что ты такой, Стиви. — Блять, Харгроув. — Стив с раздражением закатывает глаза, но Билли даже не шелохнулся. Стив сдается очень быстро: — …пожалуйста. Давай уедем? Он не вернётся в дом. Даже если Харгроув откажет. Пойдет пешком, может, начнёт голосовать на шоссе. Раньше бы он пошел по главной дороге, которую патрулировал Хоппер. Теперь, когда Хоппера нет, придется идти по другой, к трейлерному парку, чтобы не нарваться на полицейских. На плохих полицейских. Стив будет винить их за то, что они не Хоппер. — Да для тебя что угодно, детка, можешь так не надрываться, — Билли улыбается с лукавым оскалом, и у Стива внутри поднимается волна благодарности и облегчения. — Отлично, — выдох получился сам собой, и Стив мешком рухнул на улицу. Рука Харгроува дернулась к нему, чтобы подстраховать, но Стив прислонился спиной к закрытой двери, гулко стукнувшись об нее затылком. Ему надо было куда-то дальше. Намного дальше. Иначе он вернется. Вернется под землю, до куда не долетает дождь и ветер, где нет… Хоппера. Хоппера не было там, и его нет здесь, его вообще нет. — Пошли, крошка. — Билли хлопает его по плечу и спрыгивает с крыльца. — Простынешь еще нахуй в одной футболке. — Ты кстати можешь перестать вести себя так, — сообщает Стив и выходит под дождь. Голова и плечи мгновенно намокли, и он ускорился, догоняя Билли на пути к воротам. — Как? — Харгроув оборачивается через плечо и подмигивает, высунув язык. — Ты буквально спрашивал у меня разрешение, Харрингтон. Так даже в отношениях себя не ведут. Стиву лень спорить, он не видит связи между ними и отношениями и как раз собирается опуститься до пустых оскорблений, когда видит перед собой потрепанный шевроле. — У тебя была другая машина, — сообщает он с долей нервозности, когда садится в салон. Харгроув, хлопнув дверью, медленно поворачивает к нему лицо. Стив буквально видит в нем желание задеть. — Вау, ты такой наблюдательный, Стив, я ахуел. Целых два месяца на этой хуйне ездил и никак не мог понять, что не так. — фальшь из хриплого голоса исчезает: — Конечно это, блять, другая машина, Харрингтон. Ты как с таким айкью из школы выпустился. Со справкой? У Хоппера была похожая машина. До того, как он… Внутри все, впрочем, совсем иначе: нет подвески на зеркале, рации, бутылок с водой и перекисью. Есть куча запчастей для машин на задних сидениях, потёртые рабочие чехлы и торчащий погнутый прикуриватель. У Билли меняется лицо. — Блять. Ладно. Да, у меня не было джипа. Но… моя камаро все еще чинится, у нее надо менять вообще всё, поэтому временно Френк дал мне в пользование это ведро. …Френк это мой шеф. Работодатель. Точно. Точно. — Кет сказал, что уволит меня, если я не приду в понедельник. Стив живет от воспоминания к воспоминанию. От воспоминания о том, как его зовут и сколько ему лет, к воспоминанию, как ему ломали ребра и спрашивали с мерзким русским акцентом «на кого ты работаешь?» столько раз, что Стив запомнил этот голос так же хорошо, как свой домашний адрес. Он видит машину, смутно похожую на полицейский джип, и теперь внутри снова жжёт от боли, которую он не смог даже выразить. Он был Хопперу буквально никем, кроме трудного подростка без родителей, закатывающего дома вечеринки с алкоголем и травой. — Есть какие-то пожелания? Стив вздрагивает. Билли вздрагивает тоже и с неодобрением скашивает на него глаза. — Тебе надо лечить эту хуйню, Харрингтон, я серьезно. Это ненормально. Прекрати. — Отъебись. — Стив сжимает левую руку в кулак, накрывает ее правой. — Я не знаю. Харгроув пожал плечами и резко выехал на дорогу. Включил магнитолу, и по салону затрещали басы. Стив инстинктивно потянулся сделать потише, потому что Робин жаловалась на то, что ей громко, потому что дети в салоне всегда о чем-то болтали и музыка им мешала, но неожиданно Стив понял, что здесь нет никого, кроме Билли, которого, к слову, всё устраивало — он даже башкой мотал в бит, и его самого. Стив отдернул руку от магнитолы и сполз по сидению, обхватывая локти руками. По стеклу молотил дождь, дороги не было видно, и Билли водил так ужасно, что Стив бы даже в теории начал волноваться за свою жизнь. Он бы не расстроился, если бы они сейчас разбились. Кажется, когда пальцы на левой руке уже стали напоминать раскаленные прутья, он попросил русских убить его. Было бы малодушным поступком, если бы Стив действительно скрывал какую-то важную информацию, но он правда работал на ебанный скупс ахой. Но это все ещё было малодушно — Робин бы осталась там одна. Он помнит, как услышал ее всхлипы в той комнате, где их оставили связанными. Вот тогда ему стало по-настоящему жутко, и он готов был сделать что угодно, лишь бы Робин перестала плакать. Ему повезло, у нее всего лишь был нервный срыв с истерическим смехом. Он лежал лицом в пол, в теле пульсировала жгучая боль, и они с Робин пытались придумать предсмертные записки. — Эй. Харрингтон. Алё. Приём. Они придумывали предсмертные записки, и тогда Стив понял, что… — Харрингтон! Какого хуя ты делаешь? Да, примерно тогда Стив понял, что ему абсолютно не для чего возвращаться обратно из-под земли. Идиотизм — его пытали, а он не хотел выбраться. — Стив! На запястьях возникла тяжесть, потянула вниз, сжалась на сухожилиях, и Стив вышел из транса, вздрагивая и вырывая руки. — Ты чё? Стив сглатывает, переводит ничего не понимающий взгляд с нервного лица Билли на свои руки — на предплечьях красные полосы от ногтей. Левую руку подергивает. Пожав плечами, Стив облизывает губы, кидая взгляд в окно — дождь всё ещё молотил в окно. Они остановились. Ехать в такую погоду было глупо, и Стив без понятия, почему Билли вообще согласился. Пейзаж вокруг знаком не был, но метрах в пяти был берег озера и плакучие ивы вокруг. Стив вспомнил о бите, которую оставил в своем багажнике. Они сидят молча, из магнитолы едва слышно рычит какой-то металлист. Стив смотрит в окно, чувствуя на себе тяжёлый, наблюдающий взгляд Харгроува. В салоне пахнет сигаретами и потертой кожей. Почти как у Хоппера. Стиву начинает казаться, что одна из теней за окном ожила и шевельнулась. Высотой на две головы больше человека. Шестьдесят футов от дороги. Как далеко они от лаборатории? От молла? Какова вероятность, что врата открылись, и там притаился демогоргон? Что они будут делать? Сколько ещё таких разбрелось по округе? Стив вздрагивает, когда тень за окном снова шевелится. Лёгкие сдавливает. Это точно демогоргон. Рост, длина конечностей, затаившаяся поза. — Тихо, Харрингтон. Здесь безопасно. Нужно найти в себе мужество выйти ему навстречу. Как сделал бы Хоппер и как делает Стив. Вот тогда будет безопасно. Надо взять что-то тяжёлое: биту, лом, домкрат? и отвести этого монстра подальше от Билли. От детей. Обычно Стив легко преодолевал страх, так как понимал, что ни у кого кроме него не получится размахивать битой против монстра. Это была его прямая и единственная обязанность — защищать остальных. Особенно детей. Их здесь не было. Здесь был Билли Харгроув, который в том году чуть не убил его. Который выломал железную дверь сауны с засовом в общественном бассейне. И сейчас страх парализовал всё тело, прижал к креслу, лишил воли. Сердце застучало под языком, в глазах, в пальцах. Стив ни разу не поддавался страху — не было возможности, не было права, а сейчас животный ужас душил его, пока он сидел на месте, неспособный двигаться. Какая глупая смерть. — Эй, эй, тише. Боже. Харрингтон. Что я тебе сказал — здесь никого нет. Свет фар разрезал мглу. За стеной дождя стояла кривая ива с косыми ветвями. Не демогоргон. Сердце, колотящееся в груди, рухнуло от облегчения, и изнутри вырвался тихий стон. Стив прикрыл глаза, съезжая по креслу вниз. Руки болели от силы, с которой он сжимал ручку двери. — Сказал же. Ты в безопасности. Сомнительное утверждение, если собственное воображение может сделать из тебя безвольную куклу, захлебывающуюся страхом. Перед глазами пошли круги. — Я серьезно. Харрингтон? — Билли выдерживает паузу. Стив не двигается. — Я. Серьезно. Здесь нет копов, нет сквоттеров, нет маргиналов — ну только я — и нет этих ебаных демо-херней. Понял? Сгорбившись, Стив может только кивнуть, не поворачивая головы, и кивок выходит судорожным. Слышен щелчок зажигалки, салон заполняет дым. Билли приоткрывает окно, впуская внутрь шум грозы. — И если даже кто-то появится, у тебя есть я. Стив невольно фыркает, обхватывая себя руками. — Откуда смех, я не понял? Если что, я жму сотку килограмм. Это дохуя, Харрингтон. Так что въебу любому, кто к тебе полезет. У Стива невольно появляется на лице улыбка. Он не верит Харгроуву. Не потому, что сомневается в его силе. Он сомневается, сильно сомневается, в его желании защищать самого Стива. Он этого не говорит, но все равно возражает, ерзая на сидении: — Не поможет, если ты на их базе и под землёй. Голос хриплый, как будто Стив долго и безуспешно кричал. Харгроув впился в него взглядом. — Да, но мы не там. И ты никогда там больше не окажешься. Базы русских больше нет. Стив. Ее уничтожили. — Врата в изнанку тоже дважды закрывали. — Базу русских уничтожили. — Билли отвечает неожиданно терпеливо для… Билли. — Сравняли с землёй. Туда приехали наши военные и провели зачистку. Нашли каждого урода и добили на границе. Никто из них не вернётся за тобой. Тем более они мертвы. Не думаю, что мертвым так сильно нужно- эй. Стив не отреагировал: отняв руки от глаз, он прислушивался к затихающему дождю. Ему что-то послышалось там, за дверью. Взгляд снова заметался по темной улице за окнами джипа. — Эй. Посмотри на меня. В горле встал ком. — Стив. Посмотри на меня. Голос был твёрдым и спокойным, такому хотелось подчиниться. Поверить. Стив покорно поворачивает голову, встречается с яркими, напористыми глазами Билли. — Ты в безопасности. Понял? Я тебя защищу. Фиксируешь? — и вот опять. — У меня есть кастет. Я умею драться. Ты в безопасности. Просто… доверься. Мне надо, чтобы ты доверился мне. Конкретно в этом вопросе. — Откуда тебе знать? Билли явно расслабился, получив от него ответную реакцию. — Ну, фактически, если бы здесь всё ещё рыскали монстры или злые русские, военные не покинули бы город. Ещё — Ненси Дрю не закончила бы ебать нам мозги с каждодневным выходом на связь через рацию. Твоя где, кстати, дурилка? — Разбил. — Стив моргает. Чувствует себя до тошноты истощенным. Рывком открывает дверь наружу, подставляя бок под косой дождь. Глубоко вдыхает. Билли не комментирует. — Почему? Подумав, Стив неожиданно для самого себя улыбается: — Ненси заебала.
