Nightmare disorder

— …уходи. Тебя даже не приглашали. — Меня приглашали. У меня здесь полотенце есть. — И что? Теперь ты, типа, кто? У меня вот здесь есть полка с книжками, тетрис, кружка с крокодилами и прямо сейчас я в его свитере… И… и... И вообще. Стив мой друг, а не твой. — И с хуя ли он не может быть и моим другом? Учись делиться, беззубый. В старшей группе дет сада этому учат. — Ты кретин? Серьезно, ты думаешь, что Стив захочет дружить с тобой, после того, как- — Не беси меня, Хендерсон. Не беси меня нахуй, если не хочешь зубы с пола в ладошку собирать. — Я начну орать. И тогда Стив проснется. А ещё тогда он выставит тебя. Навсегда. И вообще, ты больше не опасен. — Ты… Маленький шепелявый говнюк. Я и есть опасность. И могу оторвать тебе твою тупую лохматую башку за секунду. — Очень страшно, Билли. Правда. Я чуть не умер от ужаса. Вон, видишь — коленки дрожат. Теперь твое эго довольно и я могу пройти? — Мы не будим Харрингтона. Мы ждем, пока он проснется сам. Понимание присутствует? — Он спит слишком долго. Мне… Мне страшно. Что, если он впал в кому? — В какую нахуй кому, дурень? Ты себя слышишь? Он просто не спал нормально месяц. Дай своей мамке отоспаться. — Он не моя- Ты не знаешь, как выглядят матери, Билли? В этом проблема? Это заставляет Стива хмыкнуть, почти хихикнуть. Пауза в беседе Дастина и Харгроува накалилась, и Стив почти пожалел, что сдал себя. — Ты всё-таки разбудил его. Беззубое чудовище, бля. Дастин тут же завопил, но в его голосе не было слышно страха. Почти. Это «почти» заставило Стива сесть и сразу обернуться в сторону кухни: Билли уже поднял Дастина над головой, причем за ноги, и Хендерсон дико извивался в его руках, визжа и смеясь. Удивительно, но на искаженном лице Билли тоже проступила улыбка. Стив почувствовал, как узел в груди становится чуть слабее.       — Я не болею, если тебе интересно, — между делом сообщает Стив, ставя перед Дастином тарелку с омлетом. — Ты всё равно плохо выглядишь, — просто пожимает плечами Хендерсон, болтая ногами под столом. — Спасибо, ценю, — Стив улыбнулся. Присутствие Дастина помогало: он отнимал все внимание на себя и, к тому же, рядом с ним Стиву приходилось играть роль взрослого. Это держало в тонусе и отвлекало от воспоминаний. Все то время, что Стив заторможенно готовил им завтрак, Дастин не затыкался, рассказывая про днд-персонажа, которого ему негде было использовать. — Столько видов чая, как у пенсионерки без хобби и внуков, и ни грамма пуэра. Билли с ворчанием рухнул за стол и, пошарив по нему глазами, вырвал из рук Дастина перечницу. — Эй! Я ещё не закончил. — И чья это проблема? Стив не вмешивается — ему все ещё хочется спать, и он дремлет за столом, на руке, подставленной под щеку. В реальность его возвращает только мысль о том, что Дастин здесь около 8 часов (или больше? меньше?), и приплелся он вчера посреди ночи, так что вряд ли его мать в восторге. — Хендерсон. — Стив зовёт его, не открывая глаз. Перепалка между Харгроувом и Дастином резко прекращается. — Твоя мать в курсе того, где ты? — Э-э… Да. Я позвонил ей утром. — И она не видела, как ты ушел вечером? — Это уже не был вечер, вообще-то. Когда я… э… было за полночь, когда я уходил. Она не проснулась. А утром я позвонил и сказал, что ушел к тебе рано утром, типа, пока она ещё спала. Стив разлепляет глаза. Это снова оно — это ебучее время, в котором он путается и вязнет, даже когда не балансирует на грани исчезновения. — Подожди… За полночь? Но когда… — Стив поворачивает голову к Харгроуву. — Подожди. Сколько времени было, когда ты вчера пришел? — Я не слежу за временем, — огрызнулся Харгроув, его плечи напряглись. — Беру от жизни всё. Что-то не складывалось: Стив плох, очень плох в математике, и в этот раз цифры снова расплывались перед глазами. Сколько они с Билли проторчали вчера у озера? Когда вернулись? Он поэтому был таким уставшим? Сколько времени под окнами провел Дастин? Больше или меньше, чем он провел в Базе русских? — Стив? Ты здесь? Можно ещё шоколада? — Ты уже сожрал две плитки, ненасытное чудовище. — Просто скажи, что завидуешь. — Я порву тебе- — Хватит, — начинающуюся боль в висках Стив может визуализировать: холодная струйка, бурлящая под кожей, перетекающая на кости глазницы и лба. — Правда. Как вы вообще в одной комнате столько времени провели? — Он меня трогал, — сообщает Дастин с пакостливым лицом, и у Билли от ярости бледнеет лицо. — Ты блядь- — Хватит, — повторяет Стив, жмурясь. Харгроув реально замолкает. — Всё. Умоляю. Дастин, тебе не пора, не знаю, в школу? — У меня каникулы, — оскорблено зашипел Хендерсон. — Не говори слова «школа» рядом со мной. — Школа, — буркнул себе под нос Харгроув, и Дастин схватился за вилку. — Пиздец, — ответственно сообщает Стив и встаёт из-за стола. Хендерсон и Харгроув дернулись за ним. — Ты куда? — Курить. — Стив громко цокает языком: Дастин ещё ребенок. — Дышать. Я дышать. Сидеть здесь. Оба. Дастин послушно остаётся за столом (он ещё не доел омлет, и уже выклянчивал шоколадку), а Билли появился на крыльце меньше, чем через минуту. Как раз к тому моменту, когда Стив понял, что сигарет у него с собой нет. — Тебе нельзя вестись на провокации тринадцатилетних. Билли невпечатленно вскидывает бровь, поднося зажигалку к сигарете Стива. Тот не шевелится, скосив на ее кончик глаза. — Нельзя запрещать часть моей личности, Харрингтон. Стив закатывает глаза и съезжает по стене на сложенный шезлонг. Было ранее утро — слепило солнце, отражаясь от блестящей росы. Весь двор был в весёлых лужах. — Ты дразнил его. Это тоже самое, что язык показывать. — Нет, это разное, — упрямость в голосе Харгроува звучит знакомо, почти по-родному. — Он просто охуевший. — Он подросток. — Нет, он охуевший. И он, и Макс, и вся их малолетняя шайка. Стив хмыкает, затягивается. Он устал от вида солнечного дня. — Не фыркай. Я не пизжу. Видимо, общие враги в виде потустороннего монстра из частей тел людей, напрочь лишили этих пиздюков страха. Они не боятся меня. — Это не повод их унижать. — Мне нужно самоутвердиться в глазах тринадцатилеток, Харрингтон. Сначала они меня не боятся, потом обращаются как с личным бейбиситтером. Это очень близкие состояния. — Какой ужас, — Стив округляет глаза, не стараясь даже вполовину. — Не беси меня, — фыркает Харгроув, но теперь в его голосе не слышно злости. Они курят в молчании. Харгроув первым гасит бычок в луже рядом с шезлонгом и салютует Стиву: — Я пошёл. Работа ждёт. Не скучай, детка. — Не буду, — Стив морщится. Билли скалится. — Какие-нибудь пожелания? — Прекрати называть меня так. Харгроув кидает через плечо, не оглядываясь: — Что-нибудь более реалистичное? — Батончики Буперс. На секунду Харгроув замедляется, как будто вникая в информацию, после чего пожимает плечами: — Услышал, принцесса. Стив закатывает глаза, тушит сигарету и уходит в дом. Ещё Харгроува с крыльца он не провожал.

***

Дастин уходит уже скоро: у Стива разболелась голова, и он снова стал выпадать из реальности, проваливаясь в онемение. Он не хотел, чтобы Хендерсон был свидетелем этого, поэтому выставил его, как только время перевалило за 10: семья Уиллеров наверняка проснулась и была готова принимать гостей. Дастин поупирался, поныл, напомнил, что они пообщались в сумме не больше двух часов. От математики у Стива сильнее заныли виски, и он мягко выгнал Дастина на улицу. — Ты же… поправляешься? Солнце лупило прямо в глаза, и Стиву показалось, что он ожег сетчатку глаз из-за того, что долго не смотрел на свет. Может, он теперь в принципе может воспринимать только сумерки? — А? — Ну… — Дастин ковыряет руль велосипеда. — Тебе становится лучше? Ты не собираешься- — Нет, — перебивает Стив и сердце снова прихватывает болью. — Нет. Не собираюсь. Мне лучше. Но я и раньше не собирался. Все хорошо. — Отвечай на рацию, — тихо попросил Дастин. — Я тебе ее зарядил. Она в спальне. — Спасибо, — Стив улыбается. Он помнит, как вытаскивал из рации батарейки. Не помнит следующие два дня. — Будь осторожнее. — Ты тоже. Возможно, будь он осторожнее, они бы не попали на базу русских. Он мог бы зайти в лифт один, быстро взять пару коробок, что потяжелее, и уйти в подсобку Скупса. Там бы они вскрыли их, увидели колбы с кислотой, позвонили бы в полицию или в армию США, и русских бы ликвидировали, а они бы стали героями Хоукинса, Ненси бы написала о них в газете, а Хоппер бы не полез в самое пекло. Все были бы спасены, никто бы не пострадал, и им с Робин не пришлось бы валяться на полу, обколотыми наркотиком. Эл не потеряла бы отца. Дастин не вынужден был бы в одиночку выбираться из-под земли, будучи в смертельной опасности, пока Стив и Робин вели себя, как… ну, как накачанные наркотиком, да. Он почти ничего не помнит из того трипа, кроме звездчатого потолка, от которого замутило, и голоса Дастина, похожего на голос отца: «ты на наркотиках?» Это марихуана. Марихуана не наркотик. Робин не пробовала марихуану, и ещё она не пробовала коньяк, потому что какой-то мудак наплел ей, что коньяк можно пить только после почти литрового аперитива, что естественно абсолютный пиздеж. Стив как раз обещал научить её пить. Вместо этого он наврал ей про ветрянку, не отвечал на звонки, кинул на работе и- Он и есть мудак. Первое время он ещё помнил, что было после введения наркотика, но в том, чтобы сохранить эти воспоминания, заинтересован не был. Они с Робин не сговариваясь решили не обсуждать эту тему, и Стив не сопротивлялся потери памяти: за такие воспоминания он не держался. Спустя неделю, когда он помогал Робин раскладывать продукты по полкам в ее небольшом доме, она расплакалась рядом с ним. Сказала, что не может спать. Что ей кажется, что за ними придут. Робин правда выглядела так: как будто не смыкала глаз ни на минуту с того рокового дня. Стив хотел найти в себе силы утешить её, но обнаружил себя сидящим рядом с ней на полу, молча глотающим слёзы, пока прижимал к себе трясущуюся Робин. Они так и не обсудили события той ночи, и после срыва Робин, кажется, становилось легче. По чуть-чуть. Она стала больше улыбаться и к ней даже вернулась дразнящая манера речи, которую Стив ненавидел в Скупс Ахое, и полюбил сразу после. Робин становилось лучше. Стиву нет. Только оказавшись за рулём, Стив понимает, что не может вести. Это как-то связано со Старкортом и Билли: когда он смотрит через лобовое стекло, Стив видит перед собой парковку и несущуюся спортивную тачку, направленную прямо в людей. Он на полной скорости влетает в Камаро, спасая тем самым Ненси и остальных. Слышен хруст металла и прошивки, машину разворачивает. Левую руку на руле раздирает от боли. В ушах стоит звон. Сзади слышно, как матерится Синклер. Билли это не… это не убило Билли. Чего хотел Стив в тот момент? Убить его? Что он почувствовал, когда узнал его силуэт в водительском окне? Увидев его живым, он обрадовался или расстроился? Испугался? Что было бы, если бы Билли умер в той машине? Было бы это убийством? Выжил бы Хоппер? Когда они встречались, Ненси рассказала ему про эффект бабочки — любое событие в прошлом влияет на настоящее. Это врезалось Стиву в память: даже взмах крыльев бабочки может изменить ход развития целой цивилизации. Была бы смерть Билли тем взмахом бабочки, который спас бы Хоппера? Или унёс бы ещё больше жизней? Его снова трясёт: он видит это по рукам, лежащим на руле. Зубы стучат, не попадают один на другой, и Стив вглядывается в серую, шершавую стену гаража, чтобы прогнать из головы вид мокрой от дождя парковки, визг стертых шин и крик Робин. Это в прошлом. Эти мысли не имеют значения. Билли жив. Хоппер мертв. Стив жив, но хотел бы быть мертвым. И ему нужно извиниться перед своей подругой за обман. Он не может изменить прошлого, не может спасти Хоппера или кого-то ещё. Он не мог остановиться и подумать: стоит ли риск жизнями людей спасения других? Он не знает ответа и сейчас. Стив понимает, что плачет. Слезы текут по щекам, прочерчивая теплые дорожки. Они солёные на вкус, жгут кожу и размывают зрение. Отец говорил, что мальчики не плачут, Хоппер однажды сказал: «Не держи всё в себе, пацан. Полегчает». Отец жив. Хоппер мертв. Стив не хочет жить. Может, в этом проблема? Ему стоило занять место Хоппера, и тогда Эл не потеряла бы папу, а Байерсы не переехали в Калифорнию. Хоппер был бы жив, и всё было бы как прежде. Стив так скучает по нему. По его хрипловатому басу, безобидным насмешкам и запаху его кожаных курток. В хижине, украшенной присутствием маленькой Эл и ее рисунками, всегда было тепло и стоял аромат древесины. Стив приезжал под вечер, петляя среди сосен уже в потёмках, и развлекал Эл до глубокой ночи, пока Хоппер был на дежурстве. Они вместе встречали его с утра какой-нибудь стряпней: Стив умел готовить, Эл любила учиться новому. Хоппер всегда пробовал приготовленное, даже если валился с ног от усталости. Стив знал, что он делал это, в основном, ради улыбки Эл, которая расцветала на ее девчоночьем лице каждый раз, когда Хоппер хвалил завтрак. Это глупо, но пару раз, наблюдая за их маленькой семьей, Стив сравнивал их со своей. Он с ранних лет знал, что у многих детей в семьях всё иначе, редко был свидетелем этих теплых и близких моментов и никогда не чувствовал себя их частью. До Хоппера. Стив хотел сказать ему «спасибо». Это было немного глупым желанием, ну, таким, на какое способен Стив: хотеть поблагодарить человека за то, что рядом с ним Стиву не страшно. Он знал, что Хоппер отлично справляется и без его сопливых благодарностей и признаний, но Стиву все равно хотелось об этом сказать. Извиниться за то, что раньше Хоппера иногда вызывали посреди ночи к дому Стива из-за жалоб соседей на шумные вечеринки. Поблагодарить за то, что пару раз он довозил пьяного или укуренного Стива до дома из какой-то глухомани, в которой тот оказывался, провожая друзей до их домов. Хоппер был хорошим, правильным, и Стив хотел стать таким, как он. А потом наступило лето и бейби Уиллера стало так много в маленькой семье Хопперов, что Стива там больше не ждали. Хоппер был постоянно рассержен и напряжен, и Стив однажды стоял с ним на заднем дворе Старкорта, одетый в дурацкую форму Скупс Ахоя, дышал дымом его крепких сигарет (Стиву курить в его присутствии все ещё было нельзя) и слушал про тупого Майка Уиллера. Это было дико смешно, особенно искренняя и бессильная ярость Хоппера, и Стив изо всех сил пытался сдержать смех. Он хотел сказать Хопперу то самое «спасибо», но у того заверещала рация в джипе, и он ушёл до того, как Стив собрался с мыслями. Через два дня Дастин перехватил секретный код русских. Через три дня Хоппер был мертв. Стив хотел бы оказаться на его месте. Ему громко сигналит машина, и Стив шарахается к обочине. Он в смутно знакомом районе. У него печет глаза и руки. Было ли ему так же плохо, когда они стояли снаружи Старкорта, смотря на столп огня и дыма? Было хуже. Там была Эл, только что потерявшая отца.       Знакомая вывеска, за которую зацепился взгляд, приводит его в себя — оказывается, он пешком уже добрался до дома Робин. Стив стучит в дверь и старается взять себя в руки. Он не знает, делает ли это потому, что хочет извиниться, или потому, что не вынесет ещё секунды в одиночестве и боли, раздирающей душу изнутри. Хоппера нет, и его не стало до того, как Стив успел извиниться перед ним. Он не может позволить этому повториться. Дверь открывает Робин. У нее спутанные волосы, замученные глаза и голубой кардиган. В отличие от Хоппера, она жива. — Стив? — Извини меня. Я мудак. Лицо Робин принимает беспокойный вид. — Ты о чем? — её глаза скользнули ему за спину. — А где твой бимер? Стив? Ты пришел сюда пешком? — Да. Тут недалеко, — отмахивается он и заставляет себя посмотреть Робин в глаза: — Я соврал. Я не болел. — Оу… — Робин полностью вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. Подняла на него глаза. — Я знаю. Тишина прошила виски белой нитью. Стив замер, шаря глазами по лицу Робин: она выглядела уставшей и даже блеклой. Куталась в кардиган, кусала губы и изучала его тревожным взглядом. — Ты плакал? Стив, что случилось? К горлу подступил ком. — Прости. Прости, что обманул тебя. Я не хотел тебя обманывать, но я не мог- Прости. Прости, Робин. Кажется, он начинал захлёбываться словами. — Эй, эй, давай для начала успокоимся. — Робин шагнула к нему. Протянула руки. — Стив. Эй, я не… не обижаюсь, правда. Он смотрел на свою любимую Робин, такую маленькую в этом вязаном кардигане, такую усталую и беспокойную, и ничего не мог поделать со слезами, снова подступившими к глазам. Стив не переживет ее смерть. Он не приближается к ней. — Прости. Мне очень жаль. Я знаю, что так нельзя делать. Так не поступают с теми, кого любят, но я не мог… — Стив. Она позвала его с такой мягкостью в голосе, что он даже заткнулся на секунду. Слезы медленно потекли по щекам. — Я не обижаюсь. Из горла вырвался всхлип: — Я не хочу терять тебя, Робс. Не хочу терять тебя, как… — Хоппера. — Ты не теряешь меня, кот. Не теряешь. — Я… Я очень тебя… Я дорожу тобой. И мне жаль. Правда. Просто я не мог… Я знаю, что должен был, но не мог… Робин тихо улыбнулась ему. Мягко сделала шаг вперёд. — Я тоже дорожу тобой, Стив. И я не собираюсь тебя бросать или что ты там решил? Я не привыкла разбрасываться лучшими друзьями, знаешь ли. Так что давай ты перестанешь передо мной извиняться и мы, может, зайдем в дом. Стив кивает и делает судорожный влажный вздох. Он не был таким эмоциальным раньше. Он так же не был раньше подвержен пыткам русских. Он так же никогда раньше не имел лучшую подругу. Он изменился. — Да, ты права, — он опять всхлипывает и утирает нос основанием ладони. На запястье остаётся размазанный красный след. — Блять. — Что? — Робин, повернувшаяся к дверям, обернулась через плечо. Её голос стал выше от тревоги: — Откуда у тебя кровь? — Я не знаю. — Стив, поколебавшись, свешивается с перил, опуская вниз голову. По листьям какого-то садового цветка, растущего под крыльцом, забарабанили крупные капли крови. Это не то же самое, что истекать кровью в подвалах Старкорта. Он в безопасности. Рядом Робин, и она тоже в безопасности. Здесь нет Билли, который мог бы защитить их, пока Стив в плохой физической форме, но мало кто придет убивать их в спальный район Хоукинса. Слишком много шума. Это просто кровь. Ничего больше. Робин вернулась, прислонившись к перилам рядом с ним. Краем глаза Стив видел, как она теребит в руках платок. — Я в порядке, — решает сообщить он немного гнусаво, и Робин сразу огрызнулась: — Я вижу. — Нет, правда, у меня такое часто случается. — Если ты не знал, это прямой показатель, что ты не в порядке. — злость в голосе Робин резко иссякла: — Боже. Почему ты такой. Боль уколола под ребра. — Прости. — повторяет Стив и жмурится. — Что- О, Боже, нет, Стив. Не извиняйся больше. Это уже странно. И это не помогает. — Ты сказала, что не обижаешься. — Да. Я не обижаюсь. Я зла. У него вышло что-то типа хриплого шёпота: — На меня? — Нет. И да. — Робин крепко переплетает руки на груди. — Я понимаю, что ты не со зла. И ещё я не хочу в это верить, но… неужели в твоей светлой голове ни на секунду не появилась мысль, что надо рассказать хоть кому-нибудь о том, что с тобой происходит? Стив молчит. — Про ветрянку я не поверила ни разу, если тебе интересно. Даже не потому, что обмороки и бессонница не являются её симптомами. Просто ты плохо умеешь врать и — честно — мне рассказали, что у тебя её нет. Как ты вообще до этого додумался. Робин протягивает ему платок, и Стив выпрямляется, прижимая его к губам. — Пошли внутрь, я замёрзла, — Робин кутается в голубой кардиган, и Стива осеняет: это его кардиган, который он сам отдал Робин в один из холодных дней. Она тоже жаловалась на холод. — Мы продолжим разговор внутри. У Робин уютно. Дом маленький, забитый вещами, но Стиву так нравится гораздо больше, чем безжизненные стены с лепниной и пустые окна в его доме. В комнате Робин на окнах даже были трафареты из старых дисков, преломляющие солнечные лучи, и однажды Робин зачем-то пыталась объяснить ему их механизм действия, что чуть кончилось его самоубийством. Сейчас Стив был бы не против. Он садится на кухонный островок, спиной к окну и лицом к Робин. Она протягивает ему лёд из холодильника и, сложив руки на груди, встаёт перед ним. — Тебе нужно научиться просить о помощи, Стив, — помолчав, серьезно говорит Робин. Ее взгляд продолжает сканировать его лицо. — Это не шутки. Я очень за тебя переживаю, и не только я. Ты мой друг и ты правильно сказал: так не поступают с друзьями. Я хочу, чтобы ты звал на помощь, когда ты чувствуешь, что не справляешься. — Я был в порядке, — бормочет Стив, но острый взгляд Робин мгновенно приваривает язык к небу. — Ты не был. И сейчас ты тоже не в порядке. И… — Робин заколебалась. — И мне жаль, правда жаль, что тебе плохо. Я очень хочу помочь тебе, Стив, но я не могу этого сделать, если ты отталкиваешь меня. И меня это злит. Да, Стив мог определить это по ее голосу. — Меня злит, что ты ничего мне не сказал. Что ты довёл себя до обмороков. Что ты… ты так грубо оттолкнул меня, как будто ты даже не предполагаешь, что я могу по-настоящему о тебе переживать. Это не так. Я переживаю. Мне за тебя больно. И ещё мне больно от того, что ты ведёшь себя так, как будто всем на тебя всё равно. И в особенности тебе самому. Так нельзя. Надо… Надо уметь звать и принимать помощь или, не знаю, тебе нужен трекер или какая-нибудь тревожная кнопка? Чтобы ты мог нажимать, когда, например, начинаешь кровоточить носом или падать в обмороки на рабочем месте. — Прости, — повторяет Стив, сильно прижимая лёд к носу. Слова Робин царапали по груди, задевали внутренности, и он мог почувствовать, как проваливается внутрь этих порезов: разговор был неприятным. Потому что Стив правда не умеет звать на помощь. Как бы он попросил о помощи Робин? Что бы он сказал? Что боится закрывать глаза, потому что ему видятся галлюцинации о пытках в подвале мола? Что он хочет умереть? Как она бы ему помогла? Это бессмысленно. — Нет, — Робин стискивает зубы, и Стив смотрит в ее блестящие глаза. — Нет. Здесь нечего прощать. Просто тебе надо понять: даже если ты сам не собираешься о себе заботиться, есть люди, которым не всё равно. И… Меня злит, что ты относишься к себе с таким пренебрежением. — Я так не буду, — глупо говорит Стив, и эти слова оседают между ними. У Робин дрогнули губы. — Я не пытаюсь с тобой ссориться, Стив, — она, устало потерев переносицу, встаёт совсем близко. Робин всегда старается держаться ближе, когда ей тревожно. — И я не жду от тебя каких-то обещаний или оправданий. Просто… Просто не молчи больше, пожалуйста. Поговори со мной, когда тебе плохо. Не замыкайся в себе. С этим были проблемы. Даже не с замыканием в себе. С того момента, как Харгроув оказался у него дома, Стив стал замечать, что иногда не может говорить. Он как будто становился немым или забывал, как пользоваться мышцами рта и языка. Чувствуя, что и сейчас проваливается в немоту, Стив больно укусил себя за язык и проговорил: — Я не хочу, чтобы ты из-за меня вспоминала молл. Я не хочу снова… Чтобы ты снова возвращалась в то состояние. У Робин, смотрящей прямо на него, снова дрогнули губы. Заблестели глаза. — Ты важнее. Какая разница, вспомню я или нет, если ты… если тебе будет ещё хуже? Мы друзья. С друзьями делятся болью. — Так а я не хочу, чтобы тебе было больно. Особенно из-за меня, — упрямо возражает Стив, хмуря брови. У Робин вырвался всхлипывающий смешок. — Ты такой дурак, честное слово. — Прости. — Не буду, — плаксиво съязвила Робин, опуская голову. — Ты мне важен. Правда. Не делай так больше, пожалуйста. Не пропадай. Я думала… Ты долго не выходил на связь, и я начала думать, что ты… У Стива рухнуло сердце. Снова. — Нет-нет-нет, Робс, я никогда… Все хорошо. Мне уже лучше. Она обхватила себя руками, съежилась в плечах, и Стив почувствовал инстинктивное, такое знакомое, тянущее чувство в груди, требующее обнять и защитить Робин и, по возможности, снести башку всем, кто когда-либо её обидел. Сделав шажок вперёд, Робин уткнулась лбом ему под ключицей и шмыгнула: — Обними уже. В ту же секунду Стив послушно сомкнул вокруг нее руки, крепко прижимаясь к ней. Раньше он отрывал Робин от пола, стискивая в медвежьих объятиях, но сейчас сил едва хватило на то, чтобы не навалиться на неё всем весом. Робин скрестила локти за его плечами, и Стив уткнулся носом в ее кардиган. Знакомый запах ее духов и масляных красок заволок глаза, но Стив не мог позволить себе снова заливать слезами всё вокруг.