Nightmare disorder

      Билли вообще не планировал когда-либо снова видеть Харрингтона. Школа закончилась, и у Билли были планы на Калифорнийский университет. Все его планы на Харрингтона разбились о лицо того же в злосчастное рождество, и Билли больше не позволял себе даже думать в сторону симпатичного и такого несчастно-безразличного экс-короля Хокинса. Свой шанс он проебал, разбив тарелку тому об голову, и поражение стоит принимать достойно. Но бля. Не с Харрингтоном. Стратегия игнорирования была удобной и почти безболезненной: никто не запрещает дрочить на человека, который никогда об этом не узнает. Билли даже отчасти гордился этим, как могут гордиться какой-то позорной хуйней юноши-подростки с несформировавшимися лобными долями: пока его друзья дрочили на Монику Белуччи или Хэлли Берри, которые наверняка не знали не то что об этом, а в принципе об их существовании, Билли достался лакомый кусочек Стив Харрингтон. У Билли не было его фотки, но у него было кое-что куда получше — память. Пока друзья-куколды могли тольки листать журналы с отредактиваронными и зацензуренными фотокарточками безликих знаменитостей, Билли мог вспомнить не только изгибы чужого тела, но ещё и его запах, гортанный голос, упругость мышц. Выражение лица. Боже, Билли однажды стоял в полуметре от обнаженного Харрингтона и только тема разговора (бывшая) спасла его от стояка. Это было куда более значимо и ценно, чем вылизанные фотки неизвестных актрис на липких глянцевых страничках. И ещё это было примерно в тысячу раз хуже. Забыть лицо Харрингтона у Билли не получалось, даже когда он утыкался собственным между разведенных дрожащих ножек миловидной девушки, пригласившей его к себе на день рождения. У нее парень. У Билли стоит от мысли о стонах Харрингтона. Потом — очень резко — стало не до Харрингтона и его коротких ебучих шортиков — кто вообще придумал такую форму для продавцов мороженого? — началась мясорубка. Если не прикладывать к этому много мыслей, то есть вообще никаких мыслей, получится, что Билли просто пережил заражение вирусом из параллельного измерения. Подписал документы о неразглашении и на год оказался привязан к ебанной дыре Хокинсу, пока за ним велось наблюдение врачей. Но в реальности оказалось, что теперь он также был втянут в тусовку малолеток, включая его сестру, и нескольких ровесников, каждого из которых он предпочел бы никогда не видеть. Особенно Харрингтона. Помните золотое правило, да? Игнорирование. Дальше стало хуже: Харрингтон посещал его в больнице — с заплатками на красивом измученном лице и с левой рукой в бандаже, и Билли помнил, благодаря кому он выжил, поэтому чуть не пожелал Харрингтону таких вещей, о которых бы точно пожалел позже. Но со временем пришло осознание, что ебанный Харрингтон, сам того не осознавая, дал Билли второй шанс, которого он, очевидно, блядь, не заслуживал. Хуже было только то, что Билли больше не чувствовал к Харрингтону похоти — вместо плотской страсти (спокойно жить с которой Билли бы ещё смог, у него черный пояс по подавлению сексуального влечения) пришло куда более страшное чувство — притяжение. Естественная, даже уязвимая тяга к чему-то доброму, искреннему. Стив был таким. К нему тянулись и липли дети, улыбались и поддавались на неуклюжую харизму медсестры, и даже бешеная рыжая ведьма убирала свои иглы, пригревшись под рукой Харрингтона. И если раньше Билли испытывал зависть ко Стиву — к тому, как легко и естественно он располагает к себе людей, то теперь Билли завидовал Макс, остальной мелюзге, унылому криповому Джонатану и даже Ненси Дрю. Потому что Стив принимал их. Заботился. У Билли было очень много времени на то, чтобы обдумать все, что скопилось в голове, в больнице. Врачи предупреждали, что, копаясь в себе, он может найти вещи, к которым морально не будет готов. Ну типа раздутые трупы жителей Хокинса, их кровь на его же руках. Он почти не помнил, что происходило с ним после того, как его затащило под заброшенную фабрику, и восстанавливать из пепла воспоминания, которые могли сожрать его живьём, не было в вишлисте. И как только начинало казаться, что очередное ужасное, выворачивающее наизнанку откровение о том, что было сделано его руками, подкрадывается к горлу, Билли мгновенно переключал мысли на Харрингтона. Вспоминал его внешность, родинки на лице, падающую на глаза прядь волос, голос. Это было очень жалко, и ещё месяц назад Билли банально убил бы человека, который сказал бы ему, что он будет лежать в постели и фантазировать о том, как Стив Харрингтон обнимает его. Но, пережив клиническую смерть, Билли немного иначе взглянул на события в своей жизни. И всё, казалось, шло неплохо — они с Макс делили одну рацию на двоих для вечерних чек-аутов, и это стало их традиционным вечерним развлечением, чем-то вроде сиблинговского сплочения. Макс задерживалась в его комнате все больше после ежедневных проверок жизнедеятельности, и они разговаривали. Также Билли посещал психиатра, который был невероятно терпелив (возможно, в основном, потому, что знал, что Билли застрял с ним минимум на год), а Харрингтон снова устроился на работу вместе со своей ехидной подружкой, появляясь в эфире одним из первых. Всё должно было налаживаться: Билли ещё не был принят в их компанию аутсайдеров, но он уже был для них кем-то. Их объединяла общая травма и тайна. Он даже собирался показаться у Стива на работе — поиздеваться и повыебываться, в основном. И, может, обновить в памяти чьи-то родинки. Все было более-менее терпимо с того момента, как Билли принял решение продолжать жить, пока в один день к нему в комнату не постучалась Сьюзен со словами, что ему звонит некая Ненси Уиллер. У Уиллер было примерно ноль поводов ему звонить, как и у него — ей отвечать, но Билли всё-таки ответил. Его встретил сумбурный рассказ про Харрингтона и его падение в обморок посреди их с Бакли ларька с кассетами. Машина Уиллер была сломана, и она не знала, кому ещё позвонить. У Билли вечером была встреча с психиатром, но тот даже не позвонил ему, чтобы отменить её, сразу выскочив на улицу. Через десять минут он был у Уиллеров (Карен в этот раз не вышла его встречать — уже на подъезде к дому ждала нервная Ненси), ещё через десять — в видеопрокате. Харрингтон был в сознании, но в то же время совершенно не в адеквате. Он сидел в подсобке, прислонившись виском к стене, и сверлил глазами пустоту. Билли с первого взгляда заметил в каком отвратительном состоянии был Харрингтон: сиреневые круги под его глазами, бледное и исхудалое лицо, слабые, безвольно висящие руки, и этот вид вызвал у Билли злость. Он понял, что как-то проявил её в своей позе, так как Уиллер слегка попятились от него, с подозрением скосив глаза. Это выбесило только сильнее, до скрипа зубов. Рядом со Стивом стояла Бакли, бледная и с глазами на мокром месте, и она только единожды взглянула на Билли, после чего сделала слабо заметное движение — встала так, чтобы оказаться между ним и Стивом. Она, неизвестно насколько осознанно, пыталась защитить Харрингтона от Билли, и эта сцена иссушила кипящую злость внутри Билли, оставив лёгкую тошноту. Бакли имела полное право на такое недоверие к нему. Потерпев пару секунд мельтешения Уиллер, Билли перешагнул порог подсобки — и пределы собственного самообладания — и подхватил Харрингтона, ставя его на ноги. Приобнял его за талию, повел к машине. Бакли тут же последовала за ним, отвернувшись от успокаивающей её Уиллер. До Шевроле было шагов одиннадцать, и Билли пришлось считать их про себя, потому что пушистая голова Харрингтона скатилась тому по плечу, и шею Билли обдало его влажным дыханием. По позвоночнику прошли мурашки, в голову ударило крепко, с отдачей, и Билли на секунду зажмурился, стискивая зубы. Возможно, у дрочки на парня, которого ты видишь в реальной жизни, всё-таки есть свои минусы. Возможно, Бакли была более, чем права, когда так открыто выражала к нему недоверие. В машине Стив сидел без движения, но глаза у него были открыты. Уиллер была с ним рядом, пыталась его разговорить, но в зеркало заднего вида Билли видел безжизненный взгляд Харрингтона и понимал, что тот вряд ли даже вспомнит это потом. Его выключило. После того, как он с Уиллер отконвоировал полумертвого Харрингтона внутрь его дома, от Билли очень поспешно избавились — пробормотав «спасибо» Ненси буквально закрыла перед его носом дверь, и только какое-то чудо спасло эту дверь от того, чтобы разлететься в щепки. Назло Уиллер и своему тяжело бьющемуся сердцу Билли зарекся возвращаться или проверять состояние Харрингтона когда-либо ещё. Похуй, что тот ехал на заднем сиденье его Шевроле с таким видом, будто вот-вот сдохнет, и дважды похуй, что, если он реально сейчас сдохнет, Билли никогда больше не услышит его смех. У Стива была Уиллер. И Бакли. И дохуя надоедливой липкой мелюзги. Билли похуй, помните? Иг-но-ри-ро-ва-ни-е. Но эта мысль — тупая и въевшаяся под кожу, прямо как Харрингтон, — что Билли больше никогда не услышит смех Стива, начала жрать его изнутри. Не так, как тот уебок из Изнанки, а с каким-то тихим стальным побуждением: Билли нужно вернуться. Потому что он и не слышал никогда смеха Харрингтона. Настоящего, громкого. Максимум — пару усталых и слегка рассеянных усмешек, которые Стив, в основном, дарил своему прирученному хоббиту (так называемому другу Макс) и, потом, своей язвительной подружке Бакли. На Билли после сочельника Харрингтон почти не смотрел. И знать, что возможно прямо сейчас где-то в глубине своего огромного пустого дома Харрингтон медленно умирает — не от вируса изнанки, не от советских солдат и не от каких-то там, блять, демогоргонов, — а от истощения — было изнурительно и отвратительно. Особенно с припиской, что тогда у Билли не будет шанса услышать даже его тупой плоский смешок, которым Стив реагировал на шутки, которые не понимал. И это не говоря о его полноценном смехе. Улыбка Стиву шла до безумия, и, сука, если бы кто-то сейчас узнал, что у Билли от вида его улыбки становится тепло в животе и слабо в руках, то Билли бы не погнушался начать угрожать этому человеку. И вот, двумя днями позже та же дверь снова была с грохотом закрыта перед носом Билли. На этот раз уже самим Харрингтоном, который выглядел так хуево, как будто разгружал мешки с углем последние семь лет без передышки. Его голос потерял любые эмоции, и у Билли что-то физически заболело внутри от его вида. Стив перестал спать. Билли видел это не столько по темным кругам под его глазами и замедленной речи, сколько по долгим паузам, в которые Стив проваливался в ту же секунду, как переставал усиленно фокусировать внимание. Стив практически не реагировал на Билли — свойственное Харрингтону неуважение — а просто сидел на полу у дивана, заебанный, уставший и безучастный. Билли не видел его сильно другим, наверное, никогда. Во всей фигуре Стива всегда сквозило какое-то лёгкое отчаяние, которое Билли заметил ещё в свой первый школьный день и он, блядь, без понятия, почему его не замечали другие. Возможно, потому, что с другими Стив лучше играл свою роль беззаботного лопуха. А Билли приходилось впитывать каждое его слово и жест, поэтому он давно уже привык отмечать унылый изгиб отчаяния в плечах Харрингтона каждый раз, когда тот появлялся в поле зрения. Билли было катастрофически мало ещё в школе, когда совместные предметы с Харрингтоном стали единственными, по которым Билли приходилось заниматься дома самостоятельно, так как все уроки он пялился на его вихрастый затылок и сутуловатую спину, позорно мечтая коснуться его хотя бы пальцем. Билли чувствовал вселенский голод, размером с черную ебучую дыру, когда дело касалось Стива, и так было, блядь, всегда. В том числе в связи с этим, Билли полез в его холодильник. После сокращённого рабочего дня Билли успел только принять душ, и был дико голодным, и не планировал задерживаться тут дольше пары минут: хотел только сказать Харрингтону, что тот заебал болеть. Как обычно это бывает когда дело касается Харрингтона, любые планы Билли были похерены. Есть хотелось дико, но из продуктов у Харрингтона были только овсяные хлопья, пустые бутылки из-под коньяка и пара банок сгущенки. На полках нашлась лапша, но варить её Билли не собирался. Он напиздит, если скажет, что раньше никогда не фантазировал о том, чтобы пообедать в доме Харрингтона. Обычно это должно было происходить под смех самого Харрингтона, они должны были запивать жарко́е пивом и закончить всё взбитыми сливками и клубникой, зажатой между их зубами. Возможно, сливки были бы не только на клубнике. Возможно, сливок бы в принципе не было, и вместо этого они бы просто обсуждали тупых подростков-задротов и общие планы на выходные, потом смотрели какой-нибудь фильм и, возможно, держались за руки. Но ни в одной из этих, сука, фантазий Билли не жевал сухое печенье со сгущенкой, сидя на кухне в одиночестве, пока Стив, тихий и покоренный, был в гостиной, воспринимая Билли как посторонний шум. Единственное, на что Харрингтон всё-таки соизволил отреагировать, было упоминание его ручного монстра, дружащего с Макс (самого дотошного из всех), и Билли… да, ревнует к тринадцатилетнему пиздюку. Ему хватает гордости признать это. Закрыть рот и перестать оскорблять друзей Харрингтона — нет. Потому что Стива это явно раздражало — Билли видел, как в его карих глазах появляются настоящие эмоции, но одной злости Харрингтону хватило ненадолго. В один момент (ладно, Билли знает, в какой конкретно момент — после слов о его семье), Харрингтон перестал отвечать и его глаза сомкнулись сами собой, а голова откинулась на диван. На одно долгое мгновение Билли показалось, что это обморок — так быстро и неестественно Стив отключился, но Билли, переборов себя, решил просто его не трогать и немного побыть рядом. Стиву нужен был этот сон. И Билли хуй знает, чем занимаются Бакли и Уиллер, раз они до сих пор не притащили Стива ко врачу. Типа, он бы даже не смог им сопротивляться. (Минут шесть Билли потратил на то, что разглядывал прядь ещё мокрых волос Харрингтона, борясь с сильнейшим желанием поправить ее, и он презирает себя за это). Ему вообще стоило уже уходить. И потом Стива передёрнуло. Билли не знает, как это называется научным языком, (он забывает спросить об этом своего психиатра, а ещё ему тогда придется объяснять причину, по которой он интересуется), но он сталкивался с чем-то таким, когда у отца были эпизоды: тот вспоминал Ирак и начинал думать, что снова на войне. О чем конкретно думал Стив, Билли не знал, но Харрингтона накрыло сильно. Он что-то бормотал, дышал тяжело и шумно, и шарил рукой вокруг себя. Взять его за эту дрожащую, ищущую руку было таким естественным действием, что Билли даже не задумался над ним. — Пожалуйста, не надо… — хрипит Стив, его всего трясет, и он наконец открывает глаза. По его бледному лицу течет пот, губы дрожат, и в его взгляде, впившемся в лицо Билли, медленно появляется узнавание. Билли понимает, что победа в соревновании с монстрами из головы Стива, не то, чем стоит гордиться, но он видит, как тело Харрингтона слегка расслабляется от его вида, и Билли без сомнений засчитывает это на свой счёт. Ему похуй, что скорее всего Стив просто рад вырваться из кошмара. Он будет считать, что Стив рад его видеть. В такие сложные моменты заниматься самообманом не постыдно. (Ну ладно, не более постыдно, чем дрочить на человека, которому когда-то чуть не проломил череп). Кажется, Билли тогда повредил ему что-то очень важное, потому что Харрингтон принципиально не понимал, что ему нельзя просто сидеть дома без еды и сна, проваливаясь в обмороки и тотчас просыпаясь от того, что его истощенное подсознание проигрывает заново одни и те же ужасные сценарии. Билли нихуя не врач, но он знает, что такое поломанная психика и знает, что лежать и ничего не делать не поможет. Как донести это Стива он уже не знал, потому что последний раз, когда он пытался решить проблему разговорами, был в классе седьмом и ему в итоге набили ебало. Сейчас же заходить с Харрингтоном дальше разговоров было опасно. Потому что блядь. Потому что был нарушен кодекс иг-но-ри-ро-ва-ни-я, потому что тупой Стив был рядом, его теплое запястье билось жизнью под пальцами Билли, и от этого он сам тупел прямо на глазах, в геометрической прогрессии. Билли хотел сказать ему так много, что получалось только как обычно — плеваться ядом и наносить удары до того, как Стив поймет, что Билли перед ним абсолютно безоружен и беспомощен. Потому что это Индиана, потому что это Хокинс и потому что это Стив Харрингтон — дамский угодник. Ему не скажешь ничего из того, что вертится у Билли в голове, кроме оскорблений, которыми Билли всегда готов щедро посыпать его блядскую пушистую башку. Поэтому любые слова Стива вызывали у Билли бурную реакцию, которую тот мог выразить только в бесконечной агрессии (иначе мозг начинал обрабатывать полученную информацию и выдавать на выходе что-то мягкотелое и уязвимое, и нет, спасибо, пошел нахуй). Билли ушел, хлопнув дверью, и выкурил четыре сигареты в своей временной, очень неудобной в управлении машине, думая о тупом Харрингтоне, его тупой упрямости и людях, которым он бы сломал все кости за то, что они причинили Стиву боль. Потом припёрся ещё раз. Это же Стив. К нему не может не тянуть, и Билли с лёгкой совестью прощает себе злоупотребление чужой слабостью — Билли тоже всего лишь уязвимый человек, который естественно подвержен таким губительным вещам, как притяжение к людям, которых он находит привлекательными. Стив был объективно очень привлекательным. Даже с черными кругами под глазами, тремором рук, задержкой реакции и тихой, но очень насыщенной злостью в голосе. Блять, да Билли не видел человека привлекательнее лет десять, с момента, как впервые увидел Сильвию Кристель. Он не мог сказать ему в лицо об этом или о том, как сильно хочет стать частью его жизни, но мог притащить пакеты с едой, чтобы забить полки холодильника. Пришлось спрашивать о его предпочтениях в еде занозу Макс, которая умудрилась распиздеть об этом шепелявому придурку, хотя Билли буквально угрожал задушить ее, если она кому-нибудь проболтается об этом. В итоге питомец Харрингтона залез кучерявой башкой в окно машины Билли и протараторил: «Стив любит арахис. Он одержим арахисом и какими-то странными батончиками, тоже с арахисом. Я однажды видел, как он намазывает арахисовую пасту на хлеб, сделанный из арахисовой муки. Купи ему арахис и не смей его бить. Я узнаю об этом и тогда наша месть будет…» Билли к этому моменту догадался начать закрывать окно, и пиздюк с испуганным визгом отскочил от машины. Он все равно продолжил кричать угрозы и оскорбления, но уже с безопасного расстояния. Билли решил его не трогать только потому, что спешил на работу. Придя после нее к Харрингтону, он узнал, что Стив в его отсутствие что-то ел. Удивительно мудрый поступок с его стороны. И ещё в одном Харрингтон тоже был прав: Билли сильнее. И его не выгнать из дома, даже если очень захочется. Естественно, Билли этим пользуется. В основном, потому, что он слабохарактерный и мерзавец. Рядом со Стивом, без движения лежащим на диване и сверлящим взглядом потолок, тишина была особенно выразительной и гнетущей. Билли бы включил музыку, но не было магнитолы (вообще-то, он ее нашел в комнате Харрингтона, куда естественно уже совал свой нос, но включать её казалось перебором). Он заметил, что начал заполнять эту могильную тишину разговорами — ну, монологами, если быть конкретнее. Вряд ли Харрингтон его слушал, но Билли не мог завалить ебало. Он так жаждал быть со Стивом во взаимоотношениях, где он может свободно говорить то, что приходит ему на ум — во взаимоотношениях, которые были у Стива со всеми остальными из их сборища бездарей — что рот просто не закрывался. Иногда Билли видел на лице Стива реакцию на свои слова. Для начала этого было достаточно. Гора тоже не сразу пошла к Магомету или как там. Они, рано или поздно, дойдут до настоящих разговоров. Утром Сьюзен жаловалась на сломанный газовый баллон, поэтому Билли, снова голодный и ищущий себе дело, начинает готовить. Кухня в доме Харрингтонов была огромной и, наверное, являлась единственной обжитой частью дома. Билли всегда завидовал сверстникам, живущим одним, но с Харрингтоном — как обычно — привычные взгляды на жизнь менялись. Впервые Билли почувствовал своего рода благодарность, что после работы и школы он возвращался в дом, где горел свет и пахло едой. Билли быстро запомнил расположение продуктов и посуды, нашёл скрученный пакетик марихуаны в специях (уже покрытый лёгким слоем пыли) и старую самодельную кружку. На ней была нарисована кривая лохматая собака и надпись «любимой маме». Кружка тоже была пыльной и со сколом. Если Билли и почувствовал лёгкую дурноту от того, как глубоко он лезет в чужую личную жизнь, его это не остановило. Есть хотелось сильнее. Есть и орать. Он планировал позвать Харрингтона на кухню, но потом вспомнил, как того всего качает, когда он стоит на ногах, и решил принести ему тарелку в гостиную. Возможно, на голодный желудок есть полноценный обед с приправами и жирным соусом, не было полезно, но Билли подумал об этом уже после того, как Стив накрутил спагетти на вилку, поднес её ко рту и замер. Билли буквально видел, как Стив медленно растворяется в мыслях внутри себя: его взгляд терял фокус, поза — напряжение. Это было жутко. И так было с матерью Билли. Он не помнит почему и когда это происходило — он не хочет это вспоминать, но интуитивно поступает так, как поступал в такие моменты с ней. Аккуратно подталкивает руку Стива вперёд, и тот, как сомнамбула, засовывает спагетти себе в рот, начиная медленно жевать. Его глаза безжизненные, и Билли бы попытался его растормошить, но ещё вчера он наслушался урчания из чужого живота, поэтому он использует состояние Харрингтона и скармливает ему почти всю тарелку, иногда подталкивая его под локоть и направляя руку. Наверное, об этом даже стоит рассказать психотерапевту: возможно, тот даже добавит ему пару плюсов в карму за такую доброту. Потому что заботиться и, тем более, делать это правильно Билли не умел никогда. Ну, знаете, возможно, потому, что единственный человек, который мог бы научить его этому, ушел из его жизни, когда Билли было 10. Да, может быть, поэтому. Потом Стив ненадолго пришел в себя: он все равно не разговаривал с Билли, но хотя бы смотрел в ответ. Пару раз. Билли больше не надо. Это, к слову, откровенный пиздеж. Билли нужно намного, блядски намного больше, поэтому как только Стива подрубил сон, Билли, подумав секунды полторы максимум, положил руку на спинку дивана сзади него и лёгким движением скинул пушистую башку себе на плечо. Это было волнительно и, возможно, уже слишком — так как его бросило в жар от ощущения чужого тела на свое плече. Он замер, как парализованный, и не мог даже дышать. Такого с ним не случалось со средней школы, а может вообще никогда. У Стива были мягкие, слегка впалые щеки, вьющиеся волосы, поверхностное дыхание с приоткрытым ртом, потрескавшиеся губы и нервный тик пальцев левой руки. Билли бы умер за него. И Билли естественно проебал весь фильм, даже после того, как включил звук. Зато он запомнил расположение родинок на лице Стива, тяжесть его дурной башки и снова пережил прилив искренней ненависти к тем, по чьей вине Билли не мог отсосать ему прямо сейчас. И дело было даже не в гомофобии штата Индиана (хотя это тоже играло роль), а в том, что, скорее всего, от нервного напряжения, предшествующего оргазму, Стив бы банально отъехал на тот свет. И Билли без понятия, кому за это разбить ебальник в мясо. Наверное, самому себе. Так как на следущий день его посетила абсолютно ужасающая и ахуительная идея заночевать в доме Харрингтона. Он взял на работу удобную одежду, в которой можно было комфортно поспать — в этой флиске он уже пару раз ночевал в машине раньше. Билли не искал себе оправданий — это было задумано исключительно в эгоистичных целях как можно дольше понежить и потискать в руках его безвольную тушку до того, как Харрингтон придет в себя и выбьет ему зубы. Билли чуть не умер пару месяцев назад, ему можно всё и он будет брать от жизни по максимуму. А зубы Билли выбивать придется по-любому, иначе он поддастся собственному желанию и сожрет Харрингтона живым. Блять. Он бы сейчас всё отдал, чтобы только сделать это. Желание покусать Стива становится особенно обострённо после того, как Стив просит его убрать из его богатой гостиной богатые индийские подушки с невероятно богатым узором. Билли не может остановить оскал, лезущий на его губы. Он не знал, что выполнять чужие просьбы настолько приятное чувство. С Макс и тем более отцом так не работало. Видимо, Харрингтон и здесь был ебанным исключением. Для протокола: Билли был в курсе наличия в доме Харрингтона комнаты для гостей, и он правда собирался уйти туда, когда Стив снова отключился: то ли уснув, то ли провалившись куда-то внутрь себя. Это было неправильно, его состояние здоровья было отвратительным, и Билли несколько раз думал о том, чтобы взвалить его тушку себе на плечо и притащить Оуэнсу. Единственное, что его останавливало — отчаянное нежелание Стива ехать в больницу. Билли пообещал себе, что если через пять дней ничего не изменится — он сам расскажет о Стиве Оуэнсу. Тот был врачом и точно знал, что делать. Но к моменту, когда Билли собирался уйти в гостевую комнату, Стив снова тихо застонал. Он дремал (ну или что, блять, он делал) все то время, что Билли рассказывал ему про Эл-Эй, и на его лице медленно разглаживались тревожные морщины. Билли в курсе, что Харрингтон отъехал почти сразу после того, как Билли заговорил, но он продолжал рассказывать. Стив попросил его. И вот теперь, когда Билли заткнулся и сдвинулся с дивана, Харрингтон дёрнулся. На его измученном лице проступает боль, Стив стонет громче, вцепляется в свои руки ногтями и открывает глаза. Его всего мелко трясет, и он выглядит таким изнуренным, что у Билли снова тянет в груди. Кажется, у Харрингтона начинали попросту сдавать нервы. Он попытался встать с дивана, бормоча что-то о том, что больше так продолжаться не может и ему нужно закончить это прямо сейчас. Билли может только предполагать, что конкретно имел в виду Стив, но даже этого ему достаточно, чтобы крепко вцепиться в него и силой уложить обратно. Того все ещё потряхивало, и Стив продолжал попытки подняться, пока Билли буквально не навалился на него сверху. Одним выстрелом двух зайцев, и да, Билли очень хорошо осведомлен, что буквально ложиться на Харрингтона, обвивая его своими конечностями, не было обязательно. Но он берет от жизни, которую у него чуть не отняли, всё. Абсолютно всё, пока это более-менее согласуется с его проснувшейся совестью или чем угодно внутри него, что заставляет его вслух отказываться от своих грубых слов и даже иногда извиняться перед Макс. Он вообще провел слишком много времени думая над тем, как часто он говорил и делал вещи, за которые уже нельзя было просить прощения. Он все равно это делал, впрочем. Потому что просить прощения и надеяться получить его — единственное, что ему оставалось. Иногда Билли чувствовал себя физически плохо от того, какими добрыми могли быть люди вокруг него. Стив был именно, блядь, таким. Наверное, именно эта доброта и зацепила Билли в конечном счете. Он бы пережил свой сильный краш на любого идиота, встреченного на пути, Билли в этом уверен, но Стив, как обычно, отличался. Доведённая до абсурда мягкость, с которой Стив обращался с людьми, заставляла Билли хотеть этого отношения к себе так сильно, что его мутило. Каждый приход в дом Харрингтона ощущался как нарушение какого-то строгого закона: Билли чувствовал мандраж и адреналин, подъезжая к богатому особоняку, и то, как встают дыбом волосы на загривке и руках. Его отпускало, как только он видел самого Стива: как будто он наконец дорывался до запретного плода, и теперь мог вернуть контроль над собой. Частично. Эта идиотская доброта, которая сочилась из Стива даже когда он едва мог стоять на ногах от полученных травм, и развязала Билли язык. Он видел, как Стиву было хуево: он был так глубоко в этих мыслях и воспоминаниях, что все реже выглядел настоящим. Он как будто исчезал из реальности, и Билли сходил с ума от того, что должен был наблюдать за этим. Он уже подумывал над тем, чтобы привести к Харрингтону мелкого придурка или его подружку из видеопроката, но Стив вроде как попросил его этого не делать. Билли вроде как слушается, (что уже ему не свойственно), хотя выполнять просьбы больного человека — сомнительное действие. Проблема в том, что этот больной человек также является кем-то вроде обьекта абсурдно сильной привязанности Билли. Поэтому, стремясь ему помочь, Билли поступил так, как подсказывала интуиция: рассказал о собственной боли — единственном, что было в нем искренним и не испорченным его гадкой натурой. Он не мог потерять ещё одного человека так же, как когда-то потерял свою мать. Удивительно, но после его исповеди Стив одновременно делает хуже и… хуже: заставляет Билли поставить под серьезные сомнения свою адекватность и также вынуждает влюбиться в себя ещё сильнее: рыдая и царапая ногтями руку Билли, утверждая, что он навсегда сломан, Стив жалел не себя, а Эл — девчонку с суперсилами. Точнее, больше у нее их не было, теперь она была просто девчонкой, которой повезло уехать в Калифорнию с Байерсами. Ещё у нее не было отца, и, хотя лично Билли на ее месте был бы рад отсутствию отца в своей жизни, он понимал ужас этой потери. В конце концов, он потерял мать. И, возможно, Стив тоже потерял кого-то из своих родителей, раз его так потрясла судьба этой маленькой девочки. Билли решает больше не ходить к Харрингтону. Ему банально страшно распиздеть тому ещё больше сверх того, что уже было распизженно его большим ртом. Вечером этого же дня он срывается на психотерапевта, потому что не может выдавить из себя ни слова, и заканчивает всё грохотом опрокинутого стула и хлопком двери. Билли стыдно, потому что доктор Ирвинг не сделал ничего, чтобы заслужить такое отношение к себе, но Билли дико зол. На себя и на Харрингтона, который был невыносимо, блядь, притягательным и располагающим к себе. Почему Билли смог вывалить на него — бледного, едва живого — весь этот мерзкий сумбур из собственной башки, но не смог ответить на простой вопрос доктора Ирвинга: «Хочешь ли ты проводить больше времени со своей сестрой?» Потому что это ебланский вопрос. Макс — подросток, у нее в голове куча всякой блестящей херни типа туфель, скейтбордов и журнальчиков, Билли это неинтересно. А ещё последний год он вел себя по отношению к ней как урод и он хочет избить самого себя за это. Она не простит его и она сама не захочет проводить с ним больше времени. Билли ненавидит себя за огромное количество вещей, за это в том числе, и за то, что он настолько труслив и слаб, что выплеснул всю скопившуюся в себе гадость на нервозно-утомленного Харрингтона, но не смог вести этот же диалог со взрослым, спокойным и уравновешенным человеком. Билли мерзко от самого себя, и в этом его основная проблема, от которой ему никуда не убежать. Он вернулся к доктору Ирвингу. Не извинился. Молча поставил стул на место, сел на него, крепко сжав челюсти, и позволил мозгоправу таращиться на себя столько, сколько тому вздумается. Билли в курсе, что доктор Ирвинг ему не враг, а, наверное, самый близкий друг в текущий момент с привилегией в качестве бесконечного терпения, но он все равно чувствует себя униженным, а его — отомщенным. Поэтому, выдержав достаточную паузу, чтобы доктор Ирвинг был удовлетворен его молчаливым раскаянием, Билли говорит: — Я не хочу становиться как мой отец. — Всё в твоих руках, Билли. Как ты пришел к этой мысли? Этот вопрос вызывает новую волну раздражения и жар злости по всему загривку. Хотя, прислушавшись, Билли понимает — его бесит не сам вопрос, а его, Билли, неспособность на него ответить. Слова толкаются в глотке, ногти погружаются в ладони, и ему хочется заорать. Он подозрительно легко подавлял эту прущую наружу мерзость рядом со Стивом — нынешним, болезненным Стивом, — и был совершенно не в состоянии контролировать злобу, когда Харрингтона не было. Он буквально сломал конфетный автомат на первом этаже медицинского центра сегодня перед приемом, и доктор Ирвинг ещё об этом не знает. Вместо этого он задает тупые вопросы «как ты пришел к этой мысли?» Как будто это не очевидно. — Ну, может, потому что мой отец — ебаный психопат, который любит швыряться вещами и бить людей? А я буквально только что сделал тоже самое? Ну за исключением избиения. — Интересное наблюдение, Билли, — доктор Ирвинг сухо улыбается и его ирония — буквально единственное, что Билли в нем привлекает и вызывает уважение. Дальше идёт много уточняющих вопросов, лезущих под кожу, мерзких и зудящих, и Билли вспоминает, почему хочет убить себя каждый раз, когда видится с доктором Ирвингом. Билли всё равно отвечает (в промежутках между скрипом зубами), но, естественно, умалчивает настоящую причину, по которой «пришёл к этой мысли». Он не хочет становиться, как свой отец, потому что тот тоже искал утешение в своем любимом человеке — матери Билли. Потому что тот тоже доверял ей все секреты своего больного воображения, вытряхивал на нее весь мусор из своей поломанной войной башки, и та терпела, слушала и медленно сходила с ума. И Билли не хочет делать так со Стивом. Естественно, Стив ему не так близок, как была близка отцу Билли его жена, но Билли может отследить эту гадкую черту, перешедшую по наследству, в себе — полностью раскрываться перед человеком, которого любишь. Открывать ему свои мысли, черные, склизкие, извивающиеся, и ждать в ответ утешения, прощения, принятия. Билли тошно от самого себя, потому что он так сильно хотел дорваться до настоящего Стива Харрингтона, Короля Хокинса, что его не остановила чужая слабость. Что, увидев, как Харрингтон трясется в паничке, Билли остался с ним и после, нагло влез в чужую личную жизнь, пользуясь возможностью, пожирая и впитывая каждую частицу его личности через прорехи в чужом самообладании. Билли всегда хотел сожрать Харрингтона, но он не думал, что это желание будет таким сильным, что он подчинится ему без единой мысли сомнения. Билли не знает, почему он открылся именно Стиву. Потому что тот принимал всех? Потому что он сидел в его палате, хотя Билли разбил ему голову полгода назад? Потому что при его появлении злобная рыжая ведьма заметно расслаблялась и даже шушукались с ним о чем-то, иногда подпрыгивая от перевозбуждения и смеха? Потому что он всегда следил, чтобы в их компании фриков никто не остался позади? Потому что рядом со Стивом было безопасно самому Билли, даже когда Харрингтон постоянно балансировал на краю панической атаки? Потому что Стив был единственным настолько до наивности добрым, кто мог бы принять Билли и его уродливость? Или потому что Билли действительно начинал чувствовать к нему то же, что когда-то чувствовал его отец к матери? Именно эта пугающая мысль загнала Билли обратно в кабинет Ирвинга. Он переживет собственное превращение в морального урода, но не переживет, если обратит это внутреннее уродство против людей, которых… ну, которых, должно быть, любит. Ни Макс, ни Харрингтон не должны пострадать от него ещё сильнее. — Как думаешь, что можно сделать, чтобы не стать таким, как твой отец? «Убить себя» — почти срывается с языка, но Билли знает, что такие ответы особенно расстраивают доктора Ирвинга, а сегодня Билли и так успел ему накапать на мозги, усложнять не хотелось. — Я не знаю. — огрызается Билли, когда доктор Ирвинг не перестает внимательно смотреть на него. — Не знаю. Быть добрее. Быть толерантнее. Подставлять вторую щеку. Я не знаю. — Слишком абстрактные понятия, — возражает доктор Ирвинг, и Билли хочется вцепиться ему в лицо. За то, что он прав. — Может, что-нибудь более конкретное? — Двери при входе держать и бездомным баксы дарить по вторникам, — шипит Билли, и он благодарен доктору Ирвингу, что тот не воспринимает его слова всерьез или в штыки. — Я не знаю. Правда. Я не… Эта хуйня, типа, наследственная. С ней надо бороться и всё. — Бороться подходящее слово, — доктор Ирвинг слегка улыбается. — У меня для тебя домашнее задание. Оно выступит в качестве подготовки к твоему основному упражнению. А пока начни с малого: чувствуешь в себе желание сорваться на человека, нагрубить, обидеть — молчи. И — главное — воображай, как поступаешь противоположно тому, как хотел. Приведу пример с собой: вместо того, чтобы упрекнуть жену в том, что она сегодня забыла полить цветы, я благодарю её за то, что она следит за нашими растениями, пока я на работе. Тебе достаточно сдерживаться от негативной реакции до тех пор, пока это возможно. Психотерапия — занимательная вещь, когда рассматриваешь ее издалека. Полная хуета, когда ты должен проживать ее на своей шкуре. Сидя в машине и пялясь на приборную панель, Билли приходит к одному логическому выводу: чтобы не быть как свой отец, он должен защищать Макс и Харрингтона. Даже если от самого себя. Это просто и без подводных камней — Нил бьёт Билли, поэтому он, чтобы не стать как Нил, защищает дорогих ему людей от того, чтобы быть избитыми. Просто. Легко. А главное — минимальный процент возможности проебаться. Естественно, он потом припёрся к Стиву ещё раз. И почему-то опять позволил себе с ним большее, поддался просьбам Харрингтона и незаметно перевел их общение на следующую стадию: прокатил его на своей машине. Проклял себя за слабость перед этими карими глазами тысячу раз. Затем пронаблюдал за чуть не сожравшей Харрингтона панической атакой. Чуть не сорвался вместе с ним к Оуэнсу или хотя бы Ирвингу. Ещё раз проклял самого себя. Пообещал Харрингтону свою защиту. Вымотанный Стив не то что бы поверил ему или вообще был сильно в восторге от самого предложения. Это обидно и даже, наверное, по-своему больно, но Билли понимает, что абсолютно заслуженно. К счастью или сожалению, Стиву от него отделаться не получится (из-за слабохарактерности Билли), поэтому у него впереди вагон времени, чтобы доказать Стиву, что тот может ему доверять. Во всяком случае, в вопросе физической защиты. По дороге обратно Стив засыпает. Билли подкладывает ему свою куртку под голову, чтобы тот не стучался дурной башкой об стекло, и когда он руками касается теплых плеч и висков Стива, то почти скулит. Билли слабеет рядом с ним, и это пугает его до восторженной дрожи. Виски Стива хрупкие и острые под подушечками его пальцев, и Билли не может не поддаться жаркому черному искушению — он слегка массирует их круговыми движениями и наблюдает, как пропадает хмурая морщинка между бровей Харрингтона. Близость его белого лица так велика, что по позвоночнику Билли спускается искристое, как бенгальский огонь, нервное возбуждение. Он видит две родинки на его щеке, и почти накрывает их большим пальцем, остановившись в последнее мгновение, уже почувствовав на коже тепло скулы Харрингтона. Стив тихо вздыхает, не просыпаясь, и его голова наконец съезжает по куртке вниз так, как надо. Билли понимает, что надо сейчас же убрать от него руки и осознает, как сильно перешёл черту дозволенного. Как он отчаянно хочет близости и как безрассудно он предаёт самого себя, нарушая данное себе обещание. Не сокращать расстояние. Доказывать, что Стив может ему доверять. Держать себя, блядь, в руках. Он не может. Стив слишком… слишком. У него тонкие и гладкие черты лица, вьющиеся густые волосы, бледная мягкая кожа. Всё его тело подтянутое, атлетичное, гладкое и сладкое со стороны, и Билли помнит, как держал в своей руке его ладонь и чувствовал себя пьяным от веса чужих пальцев. У Стива объективно красивая внешность, он незаурядный и заметный в толпе, но теперь Билли знает его личность — только частично, с болезненной, тоскливой и горюющей стороны, и эти знания ложатся на очертания лица и тела Стива, и Билли очень плохо. Он хочет касаться его. У Стива огромное сердце, цветущее заботой о других, и Билли чувствует себя кем-то вроде отступника или еретика, тянущего лапы к единственному светлому и доброму, что еще готово терпеть его. Билли хочет водить кончиками пальцев по чужим предплечьям, гладить вьющиеся волосы, обнимать за талию, слышать в ответ смущённый и игривый смех. Он хочет, чтобы Стив был девушкой и все было проще. Он хочет его доверия. И хочет этого так сильно, что сводит скулы и болят зубы, режет в груди. Билли смотрит на Стива, на свои грубые пальцы, слабо лежащие на хрупких висках и скулах, и ему больно от тоски внутри живота. Его тащит к Стиву многотонным конвейером, врезает в него со всей силы. Хочется втиснуться ему под ребра, забрать себе всю его боль, и Билли сосредотачивает в своих руках всю силу воли, чтобы не сделать хуже. Чтобы остановиться на этом касании — уже запретном, но на таком, сука, манящем. И вдруг Билли понимает, что уже касался лица Стива раньше. Где-то полгода назад. В канун рождества. Кулаками. Билли чуть не убил его этими же руками. Его передёргивает так сильно, что колено больно ударяется о руль. В ладонях держатся тепло и мягкость чужой кожи, в голове — звуки ударов, сопровождавшие его, пока он избивал Стива. Неудивительно, блядь, что тот ему не доверяет. Для Билли это не открытие и не откровение, это даже не было очень большой проблемой с того момента, как он вроде как пожертвовал собой ради всех них, а Стив потом спас его в ответ, и… и они типа квиты и не говорят об этом. Но Билли хочет выдрать самому себе печень. Хрупкие кости лица Стива проминались под его кулаками. Он сломал ему нос. У Стива были швы на щеке, когда он вернулся в школу. Он чуть не убил его. Если бы Билли увидел человека, который чуть не убил его пару месяцев назад, жертвующим собой, он бы его не спасал. Стив же уснул в машине этого человека пару минут назад. Возможно, он всё-таки не просто всепрощающий, а немного, самую малость, туповатый. Или он настолько наплевательски относится к своей жизни, что… Лучше пусть он будет просто тупым. Билли любит его любым. Билли бьётся башкой об руль. Он подумал слово «люблю» про Стива Харрингтона. Про человека, жизнь которого хотел превратить в сущий ад только потому, что не умел выражать эмоции и проявлять симпатию. Стив не заслуживает всего этого. Он заслуживает огромное количество вещей: мира, спокойствия, комфорта, верных друзей, любящих близких, счастья… Всего, что не Билли, который для других людей может выступать только в качестве наказания, беса на полставки и просто морального урода, который вцепится в человека зубами, выпотрошит его наизнанку и доведет до ручки, при этом, возможно, даже искреннее желая сделать лучше. Билли вроде как сломанный и не умеет делать это самое лучше. Доктор Ирвинг советует ему тренажёр по добрым мыслям. Билли причиняет боль людям, ради которых хотел бы лечь на раскалённые угли, чтобы проложить им путь. Стив заслуживает всего лучшего. Всего, что не. Билли. От мыслей хочется начать биться головой об руль до стойкого звона в ушах. Стучаться лбом до тех пор, пока из глаз не польется кровь. У Билли в распоряжении почти полная пачка сигарет и тихая горючая ненависть к самому себе и всему живому, чавкающая его внутренностями. И абсурдное слово «люблю», случайно затесавшее в этот хаос. Запутавшееся в пушистых волосах Харрингтона, прилегшее на его раскрытые губы. Билли нужно что-нибудь разбить и уничтожить. В идеале — самого себя.