Свист.

Теперь делать вид, что всё это по-прежнему смешно, стало труднее. Со стороны их ситуация всё ещё выглядела нелепо. Два человека по собственной глупости свистнули на кладбище, начали прислушиваться к каждому подозрительному звуку и стараются не делать серьёзные лица, когда речь снова заходит о свисте. Даня прекрасно понимал, насколько это жалко звучит. Тихолесье в тот день выглядело замкнутым даже сильнее обычного. С утра над городом висели низкие серые облака, и всё вокруг потускнело раньше времени. Потемнели крыши, заборы, яблони за старыми палисадниками. Даже лесная кромка на окраине казалась тяжелее обычного. В такие дни город ещё сильнее напоминал сам себя. Не тот, который остаётся в памяти из детства, а другой — тесный, тихий, выросший рядом с лесом и слишком привычный к тому, что о неприятном здесь принято говорить вполголоса. Они молча шли вдоль старой улицы. Под ногами похрустывал мелкий гравий. Где-то за заборами лениво гавкнула собака и тут же затихла. Из открытого окна пахнуло жареным луком. В такой погоде Тихолесье всегда втягивало голову в плечи и делалось ещё тише. Дима нарушил молчание, когда они свернули от площади к магазину, возле которого обычно сидели местные старики. — Ладно, — Соколов явно продолжал какой-то внутренний спор с самим собой. — Есть один вариант. — Какой ещё вариант? — Даня покосился на него. Дима не ответил сразу. Несколько секунд он шёл, глядя себе под ноги, потом всё же произнёс: — Тут есть один человек. Мирослав Плахотя. — И кто это? — это имя ничего не сказало Дане. — Местный, — пожал плечами Дима. — Живёт на окраине. Странный тип. Люди его побаиваются. — Уже звучит как отличная идея, — Даня усмехнулся, не скрывая сарказма. — Я серьёзно, — отозвался Дима, и в голосе у него не было обычной улыбки. — Он вечно копается во всей этой теме. В старых знаках, обрядах, легендах, книгах. В городе про него чего только не болтают. — Например? — Например, что он умеет делать привороты, отвороты, порчи и вообще связан с вещами, о которых нормальные люди предпочитают лишний раз не говорить. — И ты предлагаешь мне после этого не насторожиться? — Даня хмыкнул. — Я предлагаю хотя бы сходить и поговорить, — передразнил Дима. — Не обязательно верить каждому слову. Но если кто-то и станет слушать нас без тупого смеха, то, скорее всего, он. — А тебе это зачем? — Даня замедлил шаг. — Ты же вроде не веришь во всё это. Дима ответил слишком быстро: — И сейчас не верю, — потом чуть тише добавил. — Но мне не нравится, что мы оба слышим одно и то же. Это было честно. Без дурачества или попытки снова свести всё к занятной страшилке. И Даня не стал спорить дальше. В словах друга была своя кривая логика. Когда два человека слышат один и тот же странный звук после общей глупости, либо они слишком удачно накрутили друг друга, либо действительно стоит поговорить с тем, кто давно копается в подобных вещах. — И с чего ты решил, что этот твой Плахотя вообще станет с нами разговаривать? — Не знаю, — Соколов был честен. — Но попробовать можно. — А если он реально из тех, кто двери открывает только чтобы проклясть? — Даня всё ещё сомневался. — Тогда узнаем об этом сразу. — Удивительно обнадёживающая перспектива. — Слушай, хуже уже не будет, — Дима улыбнулся. — После этой фразы всегда становится хуже. — Но звучит убедительно. Даня фыркнул, но больше не возражал. К дому Мирослава они пошли ближе к вечеру, когда Тихолесье начало медленно оседать в серые сумерки. Чем дальше они уходили от центра, тем реже становились дома. Улицы здесь не выглядели городскими. Скорее длинные дороги между участками, старыми заборами и редкими деревьями, за которыми всё чаще проглядывала тьма. Воздух пах иначе — сырой землёй, мокрой корой, дымом от чьей-то печки и лесом. Последние дома выглядели так, будто и сами не были уверены, остаются ли ещё частью города или уже дожидаются, когда их окончательно проглотит окраина. За ними начиналась пустота. Несколько редких дворов, запущенные сады, чёрные промежутки между стволами и лес, уже переставший быть фоном. — Милое место, — пробормотал Даня, оглядываясь по сторонам. — Очень располагает к нормальной социальной жизни. — Я же говорил, он живёт на краю. — На краю чего? Города или адекватности? — Не знаю. По ощущениям, сразу обоих. Дом Мирослава стоял в стороне от дороги, за низким, условным забором. Не заброшенный, но и не уютный. Старый, тёмный, с тяжёлой крышей и узкими окнами, он выглядел молчаливо. Во дворе ничего не было. Только несколько ступеней, ведущих к крыльцу, старая лавка у стены и высокий куст у окна, уже чёрный в сгущающемся свете. За домом сразу начинались деревья. Из-за этого казалось, что строение стоит не на окраине города, а в самом начале леса. Дима поднялся на крыльцо первым и постучал. Звук вышел негромким, но в этой части улицы прозвучал удивительно отчётливо. Несколько секунд ничего не происходило. Потом внутри послышались шаги — медленные, без спешки. Дверь открылась. Даня сразу понял, что перед ним именно тот человек, о котором в Тихолесье говорят вполголоса. Мирослав оказался выше, чем он ожидал. Худой, с резкими, немного усталыми чертами лица и таким взглядом, от которого не хотелось отводить глаза первым, хотя именно это и хотелось сделать. На щеке и у виска тянулись неровные шрамы. Светлые на чуть смуглой коже, слишком заметные, чтобы казаться мелочью. Волосы были тёмными, чуть длиннее, чем обычно носят те, кто старается выглядеть аккуратно. На шее поверх чёрной футболки поблёскивали тонкие цепи с крестами и какими-то непонятными подвесками. На кисти, которой он держал дверь, Даня заметил татуировку. Не рисунок ради вида, а знак, который точно что-то значил. Мирослав перевёл взгляд с Димы на Даню и обратно. — Чего вам? — голос у него оказался ниже, чем ожидалось. И был без той показной жути, которую Даня уже успел ему мысленно приписать. — Нам поговорить надо, — Дима прокашлялся. — О чём? — О… странной вещи. Его взгляд на секунду задержался на Диме, потом скользнул к Дане. — Это очень плохое начало разговора, — Мирослав чуть приподнял бровь. Даня едва заметно выдохнул. При всей внешней жёсткости Плахотя не производил впечатления человека, который сейчас начнёт играть роль. В нём было что-то сухое, собранное и куда менее удобное. — Мы свистнули на кладбище, — начал Дима без обходных формулировок. — И после этого оба начали слышать... ну... свист. Мирослав несколько секунд молчал. Смотрел на них так, будто услышал ровно то, что рано или поздно должен был. — Заходите, — он отступил в сторону. Внутри дом оказался ещё более странным, чем Крышковец представлял. Собранный из вещей, которые обычно не оказываются рядом, если их не поставил туда человек с определённым образом жизни. В комнате пахло воском, старой бумагой, чем-то сухим, травяным, и ещё металлическим. На столе у стены лежали раскрытые тетради и чёрный блокнот, исписанный мелким почерком. Полки были забиты тяжёлыми книгами без ярких обложек. На подоконнике стояли свечи, часть уже догоревшие почти до конца. В углу висели связки сухих трав. На полу мелом был когда-то выведен круг или знак, уже стёртый, но всё ещё различимый. Ничего из этого не походило на декорацию. Это место не выглядело пространством человека, что любит «мрачную эстетику» и собирает странные вещи ради впечатления. Всё здесь казалось рабочим. И от этого Даня почувствовал себя ещё менее уверенно. Мирослав закрыл дверь, прошёл в комнату и кивком указал на старый стол. — Садитесь. Они послушались. Даня сел осторожно, боялся задеть что-нибудь локтем. Дима — увереннее, но тоже напряжённее, чем обычно. Мирослав остался стоять, опершись бедром о край стола. Некоторое время он молча смотрел на них, и от этого Даня услышал, как тихо в доме. — Когда? — спросил Мирослав. — Несколько дней назад, — ответил Дима. — Ночью. На кладбище. — Зачем? — Из-за легенды. — Понятно, — ни удивления, ни раздражения в голосе не было. — Кто свистнул первым? — Я, — Дима отвёл взгляд. — Потом он, — добавил, кивнув на Даню. Мирослав перевёл взгляд на Крышковца. От этого спокойного внимания тому почему-то захотелось сидеть ровнее. — Что именно слышали? Они рассказали всё. Как сначала думали, что им кажется. Как первый звук услышал Даня, потом Дима. Как свист был слишком тихим и слишком коротким, чтобы понять, откуда он идёт. Мирослав слушал молча, ни разу не перебив. И чем дольше они говорили, тем сильнее Даня убеждался, что их слова здесь не звучат как очередная городская глупость. Мирослав не относился к ним снисходительно. Когда Дима замолчал, в комнате снова повисла тишина. — Это проклятие, — констатировал Мирослав так просто, будто произнёс слово «простуда». — Очень обнадёживает, — Дима дёрнул уголком рта. — Ты хотел услышать что-то другое? — спокойно спросил Мирослав. — Вообще-то да. — Тогда не ко мне. Даня невольно перевёл взгляд с одного на другого. Между Димой и Мирославом почти сразу натянулось что-то странное. Не явная враждебность, а взаимное раздражение двух людей. Соколов слишком привык шуткой переворачивать любой разговор в удобную для себя сторону. Мирослав не видел причин под это подстраиваться. — И что теперь? — подал голос Даня, пока Дима не успел сказать что-нибудь ещё. Мирослав ответил не сразу. Его пальцы скользнули по цепи на шее, будто машинально. — Теперь вы будете слышать его чаще... и ближе. Слова повисли в воздухе слишком тяжело. — То есть легенда настоящая? — Дима попытался усмехнуться, но усмешка вышла слабой. — А ты как думаешь? — Я думаю, — возмутился Дима, — что очень не люблю, когда люди отвечают вопросом на вопрос. — А я не люблю, когда на кладбище свистят ради развлечения, — парировал Мирослав. Даня посмотрел на него внимательнее. За его сухостью не было желания нагнать мрака или произвести впечатление. Он просто говорил то, что знал. — Есть способ снять проклятие? — Даня пытался узнать хоть какую-то информацию. И сразу после в комнате стало тихо. Дима повернул к нему голову. Мирослав замолчал. На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на тень насмешки. — М-м, да, — произнёс он наконец. — Есть. — Какой? — Дима сразу подался вперёд. — Мелкий должен меня поцеловать, — Мирослав перевёл взгляд на Даню. Несколько секунд Даня смотрел на него. Смысл слов дошёл не сразу, а потом слишком быстро. Жар ударил в лицо, и он даже не понял сначала, что именно его смутило сильнее. Сама фраза. Спокойный тон Мирослава. Или то, как внимательно тот на него смотрел. Рядом резко выпрямился Дима. — Ему только восемнадцать исполнилось, — возмутился он таким тоном, будто в этом сейчас заключалась главная проблема происходящего. — Ты вообще нормальный? Мирослав на него не посмотрел. Всё его внимание осталось на Дане. И в этом взгляде не было откровенной издёвки, только любопытство. Из-за чего Даня сказал совсем не то, что собирался. — Я... ну... не знаю... я не против, — как только слова прозвучали, ему захотелось провалиться сквозь пол. — Крышковец, ты серьёзно сейчас? — во взгляде Димы читалось предательство. — Я не это имел в виду, — быстро исправился Даня, чувствуя, как окончательно запутывается. — То есть... я вообще не... Мирослав тихо усмехнулся. Впервые с того момента, как они вошли, его лицо хоть немного ожило. Усмешка была короткой, незаметной, но от неё он стал выглядеть живее. — Успокойтесь, — Плахотя поправил волосы. — Это шутка. Я просто редко шучу, поэтому не всегда понятно. Дима выдохнул, и Даня не понял сразу, кого из них двоих этот ответ разозлил сильнее. — Очень смешно, — процедил он. — Для меня — да. Даня отвёл взгляд. Щёки всё ещё горели, и раздражение смешивалось с ненужной неловкостью. Больше всего бесило не то, что Мирослав спокойно их поддел. А то, что он сам умудрился ответить как последний идиот. И по тому, как Дима всё ещё смотрел на него, было понятно: забыть об этом ему не дадут ещё долго. Мирослав, впрочем, сразу снова стал серьёзным. — Способа нет, — уже без насмешки. — Точнее, для вас — нет. — Это что вообще значит? — продолжал злиться Дима. — То и значит. Если свист уже пошёл, остановить его нельзя. — Совсем? — Совсем. Даня сжал пальцы на краю стула. После этой короткой дурацкой сцены серьёзность следующих слов ударила сильнее. — И что, просто ждать? — голос младшего стал ещё более неуверенным. — Не оборачиваться, — Мирослав посмотрел на него дольше, чем нужно. — Не идти на звук. Не отвечать, если услышите голос, что бы он ни говорил. — Чей голос? — переспросил Дима. — Не знаю, но будет похож на голос кого-то из близких, — это прозвучало особенно неприятно, слишком конкретно. — Откуда ты вообще всё это знаешь? — Просто видел, что бывает, когда люди не воспринимают такие вещи всерьёз, — на этот раз Мирослав отвёл взгляд первым. Ни Дима, ни Даня больше ничего не сказали. За окном уже окончательно стемнело, и дом Мирослава, стоящий у самой кромки леса, совсем оторвался от остального Тихолесья. Всё здесь — книги, свечи, странные знаки, тишина, цепи у него на шее — стало частью чужой жизни. И от этого слова про проклятие, голоса и невозможность спастись начали звучать правдиво. — То есть ты хочешь сказать, — медленно произнёс Дима, — что нам просто надо жить дальше и делать вид, что всё нормально? — Я хочу сказать, что вы уже сделали достаточно глупостей, — ответил Мирослав. — Не добавляйте новых. Дима сжал челюсть, явно собираясь возразить, но Даня первым поднялся со стула. — Пойдём. Ему захотелось выйти из этого дома. Здесь всё звучало собранно и убедительно. А Даня ещё не был готов окончательно принять, что один поход на кладбище привёл их к человеку, говорящему о проклятии, как о факте. Дима тоже встал, чуть резче, чем нужно. — Спасибо, — бросил он, и по тону было не очень понятно, всерьёз это или нет. Мирослав безразлично кивнул. — Если звук станет чаще? — у самой двери Даня всё-таки обернулся. — Станет, — подтвердил Мирослав. — И тогда? — Тогда придёте снова, — Плахотя посмотрел на него тем же тяжёлым, внимательным взглядом. На улице стало холоднее. Сумерки успели перейти в настоящую ночь. Где-то внизу горели редкие окна, за заборами темнели сады, а лес за домом Мирослава стоял близко, как чёрная стена. Обратно они шли молча. Только когда дом Мирослава остался позади, и дорога стала чуть светлее, Дима наконец выдохнул: — Он вообще всегда такой? — Откуда мне знать? — Даня был мрачнее тучи. — Слушай, а ты... — Нет, — Крышковец сразу перебил. — Я не договорил. — Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Дима хмыкнул, и в этом звуке снова мелькнуло что-то привычное, почти нормальное. — Ладно, но ты же реально сказал, что не против. — Заткнись, — Даня спрятал взгляд. — Крышковец... — Я серьёзно. Просто заткнись. Дима тихо засмеялся и немного разогнал вязкое ощущение, налипшее после разговора. На несколько секунд всё опять стало похоже на обычный вечер двух друзей, которые сходили к странному типу, услышали от него мрачную чушь и теперь идут домой, пытаясь понять, насколько ему можно верить. Но где-то глубже, под этой привычной лёгкостью, уже сидело другое чувство. Знание, что после сегодняшнего вечера отмахиваться будет сложнее. Потому что Мирослав не смеялся над ними и, когда он говорил о свисте, он точно говорил не о легенде. А о том, что однажды уже видел слишком близко.