Леди Изольда Стерлинг представляет

Выдержки из изумрудного блокнота. Запись № 1 «Мантикора угодила в капкан. Калибровка пространства выполнена на 10 из 10: высота её стула изменена ровно на один дюйм, столешница опущена на полдюйма, любимые фазаньи перья заменены жёсткими маховыми перьями грифа. Потратил на это сорок минут рабочего времени вместо того, чтобы визировать договор с французами. Салазар, чем я занимаюсь? Крошечные детали. Точечный сбой паттерна. Грейнджер обладает феноменальной мышечной памятью. Наблюдаю за ней сквозь узкую щель приоткрытой двери. Потеря точки комфорта вызывает мгновенный мышечный спазм. Сводит брови. Выпрямляет спину до хруста позвонков. Отбивает рваный ритм пальцами по дубовой поверхности. Раздражение ищет выход. На тринадцатой минуте она бьёт ножку стула. Мстительный, абсолютно иррациональный удар острым мыском туфли. [Задача: интегрировать паттерн Аннабель. При потере контроля — физическая агрессия к мебели]. [Напоминание: двойная доза Умиротворяющего бальзама перед обедом].» Запись № 2 «Отправил рапорт о транзите мандрагор с умышленно перепутанными температурными режимами. Реакция фиксируется спустя двести сорок секунд. Дверь распахивается от сокрушительного толчка. Петли скоро придётся менять, хотя Грейнджер определённо наслаждается этим страстным грохотом дерева о стену. Волосы искрят от переизбытка стихийной магии. Густой румянец заливает шею и скулы. Каждое слово звенит сталью. Превосходный эмпирический материал. [Задача: дать Риду точно такую же оплеуху в следующей главе].» Запись № 5 «Дискуссия о квотах на ввоз румынских проклятых зеркал затянулась на два часа. Грейнджер использует сарказм вместо щитовых чар, ловко отбивая мои аргументы. В пылу спора она нависает над столом, грубо вторгаясь в моё личное пространство. Дистанция сокращается до критического минимума. У неё на левой ключице крошечное пятно от чернил — еле сдержался, чтобы не стереть его большим пальцем. Острая словесная пикировка бодрит эффективнее выдержанного огневиски. Впитываю детали. Фиксирую мимику. Рид обзавёлся тяжёлой формой бессонницы. [Умиротворяющий бальзам — выпить. Или принять ледяной душ].» Запись № 9 «Стук её каблуков за стеной заменяет мне метроном. Взрыв происходит строго по расписанию. Звонкий голос разрезает тишину приёмной. Тонкие пальцы впиваются в край моего стола (нужно проверить, не остались ли борозды на поверхности). Карие глаза чернеют, зрачки расширяются от чистой ярости. Ловлю себя на постыдном наслаждении моментом. Хочу выводить её из равновесия постоянно. Требую видеть эту первобытную, сметающую преграды эмоцию снова и снова. Заметил, что прижимаю бедро к краю стола сильнее обычного. Кровь отливает от головы явно не туда, куда нужно при деловых переговорах. Идиот.» Запись № 14 «Грань между «я контролирую» и зависимостью начинает стираться. Вчерашняя тишина за стеной спровоцировала ломку. Моя продуктивность падает до нуля в моменты перемирия. Сегодня отправил ей абсолютно безупречный отчёт. Получил скупой кивок одобрения. Отвратительно пресно. Тишина режет слух. Вернулся в кабинет и отдельным распоряжением заблокировал экспортную лицензию на партию зачарованных гоблинских клинков, забраковав её отчет по безопасности. Буря вернулась мгновенно. Увесистый справочник по международному праву просвистел в дюйме от моего виска. Поймал летящий снаряд заклинанием. Встретились взглядами. Слышу, как колотится её сердце — или это моё собственное эхом отдается в висках? Искра превратилась в полноценный пожар. Пульс бьёт в горле. Если она сейчас не выйдет за дверь, я переверну этот стол вместе со всеми черновиками.» Запись № 19 «Картон сгорел дотла. Моя личная мантикора диктует сюжет. Я выучил её физиологию. Читаю градус раздражения по лёгкому подёргиванию левого плеча. Безошибочно определяю уровень угрозы по глубине дыхания. Я думал, что упиваюсь тотальным контролем над её реакциями. Но на самом деле я просто балансирую на лезвии бритвы, молясь, чтобы не сорваться первым. Предвкушаю завтрашний раунд.»

***

На повестке дня стоял экспорт партии амулетов Кровевосполнения со спорным побочным эффектом: они спасали от кровопотери, но вызывали кратковременные вспышки неконтролируемой агрессии. Время перевалило за девять вечера. Министерство вымерло, оставив их одних в полумраке кабинета, освещённого лишь магическими светильниками. — Это лицензированный артефакт, Грейнджер! — твердил Драко, чувствуя, как от напряжения вибрирует каждая мышца. — Покупатель подписывает пользовательское соглашение. Caveat emptor — пусть покупатель будет бдителен! Министерство не обязано работать нянькой для идиотов, которые не читают инструкции! — Министерство обязано гарантировать безопасность экспорта! — не унималась она. — Ты продаёшь на континент артефакт, который превращает волшебника с ранением в берсерка! Одна царапина, один сбой — и мы получим международный скандал из-за поножовщины на улицах Парижа! — Это издержки аврорских стандартов! — парировал Драко. Расстояние между ними исчезло настолько, что он почувствовал тепло её дыхания. — Если ты истекаешь кровью в подворотне, тебя меньше всего волнует твой уровень агрессии. Только выживание! — Меня волнует, что ты готов закрыть глаза на нарушение Женевской магической конвенции ради маржи в жалкие двенадцать процентов! — Гермиона подалась навстречу, так близко, что он смог разглядеть золотистые крапинки в её радужке. — Ты не прагматик, Малфой, а беспринципный делец, который прячет свою моральную импотенцию за латынью и бюрократическими параграфами! Она мёртвой хваткой вцепилась в край стола. Прямая спина, упрямо вздёрнутый подбородок. Наэлектризованная прядь волос прилипла к влажному виску. Она не отводила взгляда. Но удара не последовало. Драко молчал. «Моральную импотенцию». Он прищурился. Прокрутил фразу в голове, мысленно пробуя её на вес. Идеальный ритм. Безжалостный, бьющий прямо в нерв. Ярость, ещё секунду назад обжигавшая вены, выключилась по щелчку. Желание спорить уступило место иному инстинкту — жадной концентрации оценщика, внезапно наткнувшегося на бесценный артефакт. Не сводя с неё взгляда, Малфой опустился обратно в кресло. — Замри, — бросил он, придвинул изумрудный блокнот и обмакнул перо в чернила. «…прячешь свою моральную импотенцию за латынью и бюрократическими параграфами!» — выплюнула Аннабель, вжимаясь ладонями в столешницу. Рид замер, чувствуя, как от этого удара у него темнеет в глазах. Она вскрывала его гнилую суть скальпелем, и, видит Мерлин, это было лучше любого заклятия.» Грейнджер по ту сторону стола моргнула. Между бровей залегла тонкая складка, а взгляд на мгновение потерял привычную фокусировку. — Что ты делаешь? — она подозрительно прищурилась, вытянула шею и попыталась заглянуть в его записи. — Малфой? Я только что обвинила тебя в нарушении международного права, а ты… конспектируешь?! — Собираю доказательную базу твоих оскорблений для жалобы в отдел кадров, — не поднимая головы и не переставая строчить, ответил Драко. — Продолжай. Ты остановилась на моей беспринципности. Давай, Грейнджер, развивай мысль. В чём ещё я виноват? Она задохнулась от возмущения. — Ты невыносим! Мы не закончили! Завтра в восемь утра я принесу тебе подборку прецедентов из французского трибунала! — Всенепременно, Грейнджер, — промурлыкал он ей вслед. — Я буду ждать. И Мерлина ради, не стесняйся в выражениях. Мне нужно каждое твоё слово. Хлопок двери сотряс стены кабинета. Пустяки, он привык. Драко остался один. Он отбросил перо, откинулся на спинку кресла, сцепив руки за головой, с наслаждением выдохнул. Салазар… Это было лучше любого наркотика.

***

Мелкая, противная дрожь на кончиках пальцев вернулась в среду утром, когда он потянулся за чашкой остывшего кофе. Драко застыл, не сводя мрачного взгляда со своей руки, словно это была чужая, предавшая его конечность. Умиротворяющий бальзам. Он забыл о бальзаме. И если верить ощущениям, дня три назад. Но мир не рухнул. Удушающий приступ паники не сдавил горло стальным обручем, не выкачал кислород из лёгких. Напротив, последние несколько недель он жил в состоянии перманентного куража, который горячил кровь лучше любого зелья. Ему всё ещё нужна была доза. Прямо сейчас, до ломоты в костях. Но состав этой дозы радикально изменился. Ему нужна была его Аннабель. Ему нужна была Грейнджер. Стрелки часов неумолимо подползали к восьми вечера. Воздух в кабинете загустел, оседая на корне языка тяжёлым привкусом жжёной карамели и старой магии — Грейнджер в четвёртый раз за последние два часа подогревала свой кофе невербальным «Инсендио», не отрывая взгляда от документов. Они сидели друг напротив друга за широким, изъеденным временем дубовым столом для совещаний, под лавиной свитков, таможенных деклараций и юридических справочников. Граница между их половинами стола была обозначена невидимой демаркационной линией. Зона боевых действий. Зона его добровольного безумия. Драко наблюдал. После разгромного фиаско с «тяжеловесным слогом», на которое Грейнджер столь безжалостно указала, его внутренний перфекционист взбунтовался, требуя реванша. Если она хотела видеть хлёсткий, бьющий точно в цель текст — он напишет его так, что она задохнётся от зависти. Даже если никогда в жизни его не прочтёт. Он тихонько, стараясь не привлекать внимания, открыл заметки. Прищурился, сквозь пляшущие тени от свечей изучая её профиль. «Грива непокорных кудрей водопадом ниспадала на её хрупкие плечи…» — Драко скривился от собственной банальности и с нажимом перечеркнул строчку. Он присмотрелся внимательнее. Свет ламп ложился на её макушку, выжигая в тёмных прядях коньячные и медные искры. Он начал писать заново: «Волосы собраны в узел. Никакой небрежности. Ноль компромиссов. Но когда она мысленно воюет с документами, пара прядей у висков выбивается и дрожит, искрясь от статического напряжения. Первобытная стихия, которую лишь на время удалось загнать в строгие рамки министерского протокола». Драко выдохнул. Никаких «каскадов» и «шелков». И всё равно… Он прикусил внутреннюю сторону щеки и перевёл взгляд ниже. Грейнджер как раз перевернула страницу очередной сметы, и её лицо дрогнуло. Он затаил дыхание, боясь спугнуть момент, пытаясь уловить правильный оттенок её взгляда. «Её бездонные карие глаза потемнели от гнева…» — в топку. «Шоколадный омут её взгляда…» — Драко едва не сломал стержень. Откуда он вообще извлекает весь этот словесный мусор? Грейнджер наткнулась на опечатку. Он понял это по тому, как напряглись её плечи. Драко быстро застрочил, вгрызаясь пером в пергамент: «В её глазах — звенящая сталь. Вместо податливого бархата — цвет крепкого Эрл Грея на просвет, который она заваривает ровно семь минут каждое утро, презирая сахар. Наткнувшись на ошибку, её зрачки сужаются, превращая глаза в два острых осколка тёмного янтаря. Любые аргументы Рида разбивались о стену её математической логики. Она гипнотизировала цифры так, словно высчитывала точную стоимость похорон идиота, составившего этот отчёт. Рид по привычке искал в её взгляде тепло, но Аннабель выжгла его жидким азотом». Его фокус опасно сузился, отсекая всё, кроме женщины по ту сторону стола. «Она кусает губы, когда читает чужие глупости. Ритмично стучит кончиком пера по столешнице — раз, два, три — прежде чем вынести финальный приговор документу. Не срывается на крик, когда злится. Её ярость тихая и смертоносная. Правая бровь чуть изгибается, дыхание рвётся. И пахнет она не цветами. Бергамот, горькие чернила, старая типографская краска и озон. Запах надвигающейся грозы в закрытой библиотеке. Рид вдохнул, и у него впервые в жизни перехватило дыхание от того, насколько близко она находилась. Запах въедался в подкорку, вытесняя здравый смысл, заменив первобытным голодом». Драко перечитал последнюю серию заметок и замер, забыв сделать выдох. Текст казался ему безупречным. Никакой словесной мишуры. Каждое слово било на поражение, оставляя на пергаменте жгучий, кровоточащий след. Он добился своего — выковал идеальный стиль, к которому не смог бы докопаться ни один критик, но… Он оторвал взгляд от блокнота. Грейнджер снова закусила губу, хмурясь над свитком, и неосознанным жестом заправила за ухо наэлектризованную прядь. Драко тяжело сглотнул. Тремор не имел ни малейшего отношения к пропущенному бальзаму. Он смотрел на изгиб её шеи и понял, что прямо сейчас готов сорваться. Подчиниться абсурдному порыву встать, смахнуть со стола все грёбаные декларации, впечатать её в кресло и губами проверить, насколько реален озон на её коже. Он терял контроль над экспериментом. Аннабель перестала быть персонажем. Она становилась Грейнджер. А Рид перестал быть… Горло пересохло. Он провёл языком по нижней губе и только сейчас заметил, что дышит чаще обычного. В паху пульсировало тяжело и настойчиво, а пальцы, сжимавшие обложку, слегка дрожали. Она трижды стукнула пером по столешнице. Раз. Два. Три. Гермиона подняла голову от пергамента. Вместо ожидаемой вспышки гнева он столкнулся с вызовом. Драко оцепенел, чувствуя, как от волнения пересыхает во рту, а волоски на предплечьях встают дыбом. — Малфой. Она развернула его проект по транспортировке тентакул, над которым сидела всё это время, и толкнула листы через стол. — Я закончила анализ. — И? — Драко по привычке откинулся в кресле, стараясь казаться расслабленным, но игнорировать то, как пульс тяжёлыми толчками отдавался в висках, было выше его сил. — Это бездарно, Драко, — прошептала она, но её голос для него прозвучал как лязг гильотины. — Юридически некомпетентно и стилистически убого. Я переписала всё. От первой до последней буквы. Если ты ещё раз принесёшь мне подобный мусор, я лично добьюсь твоего увольнения. Его имя вместо привычного, лающего «Малфой», оказалось фатальным триггером, ударило ниже пояса, подобно редкому изощрённому проклятию. Ярость? Нет. Может, унижение? Возбуждение, которое так и пульсировало в венах, вдруг сдетонировало. То, что начиналось как физическая жажда, превратилось в пожар. Тремор в пальцах исчез. Умиротворяющий бальзам ему больше не поможет… Его лекарство от всех срывов сидело прямо напротив, глядя на него глазами цвета крепкого чая. Драко не отвёл взгляда. Вслепую нащупал на столе блокнот, сдвинул обложку большим пальцем и, не подбирая слов, размашисто вывел на чистой странице: «Она уничтожила его одним взглядом. И в этот момент Рид понял, что окончательно пропал».

***

Пятничный выпуск «Ведьмополитена» излучал ауру вульгарного великолепия. Блейз выкупил центральный разворот, превратив его в шедевр агрессивного маркетинга. На глянцевых страницах, обрамлённых золотым тиснением, мерцали интригующие полутени. Заголовок кричал кроваво-красным шрифтом: «ЛЕДИ ИЗОЛЬДА СТЕРЛИНГ ПРЕДСТАВЛЯЕТ: НОВАЯ ЭРА ЛИТЕРАТУРЫ!» Ниже мелким текстом расписывались прелести «Зачарованных книг». Забини обещал читательницам «беспрецедентный уровень интимности», «эффект присутствия при рождении страсти» и «возможность лично шептать советы любимому автору». От цены, выставленной за этот экзистенциальный эксгибиционизм у Драко закончился запас приличных слов. И тем не менее, венцом страницы служила переливающаяся печать: «ПЕРВЫЙ ТИРАЖ РАСПРОДАН. ПРЕДЗАКАЗ НА ВТОРУЮ ТЫСЯЧУ ЭКЗЕМПЛЯРОВ ОТКРЫТ». Малфой с отвращением захлопнул журнал и отшвырнул его на край стола. Тысяча ведьм. Тысяча пустых, магически связанных Протеевыми чарами блокнотов прямо сейчас лежали на туалетных столиках, в сумочках и на рабочих столах в ожидании, когда их страницы нальются чернилами. Драко придвинул к себе изумрудный талмуд. Под драконьей кожей таилась глава, переписанная за последние три дня не менее шести раз. Глава, в которой от привычной Аннабель не осталось ничего, кроме имени. Он сделал глубокий вдох, пробегая глазами по финальным строкам. Он собственноручно разрушил троп «девы в беде», на котором, как на титановых сваях, держались предыдущие две книги. В новом тексте сцена чудесного спасения из вампирского гнезда оборачивалась грандиозным унизительным фарсом. Рид, прорубив путь сквозь охрану, потеряв половину своих людей и едва не лишившись руки, вломился в подземелье, готовый подхватить измученную возлюбленную. Но вместо заслуженного поцелуя истинной любви, Аннабель продемонстрировала правительственный жетон и устроила допрос главарю клана. Рид получил правду прямо в лицо: их знакомство, её трепетное доверие, ночи, когда она жалась к его груди в поисках защиты, — были лишь прикрытием для внедрения. Но контрольным выстрелом для Александра (и источником восторга для Драко) стал вердикт Высшего Совета Гильдии. Начальство цинично проигнорировало уязвлённое эго грозы преступного мира и официально приставило Аннабель к нему в качестве постоянного напарника и надзирателя. Драко смотрел на финальную реплику главы, где Аннабель, поправляя идеально накрахмаленные манжеты, советует Риду «оставить лирику для бульварных романов и перейти к разбору сметы». Читательницы его уничтожат. Они ждали нежности и спасения, а Малфой подсунул им бессердечную, манипулирующую стерву, которая заставила альфа-самца выглядеть наивным мальчишкой. Драко крепче перехватил палочку. — Сгори оно всё в адском пламени, — прошептал он и дважды стукнул кончиком древка по правому нижнему углу страницы. Тук-тук. Магический импульс прошёл по коже. Рунная вязь на обложке коротко вспыхнула золотом. Страницы блокнота нагрелись, отдавая тепло подушечкам пальцев. Драко откинулся в кресле, уставившись на пергамент немигающим взглядом. Одна минута. Две. Три минуты тишины. Он уже начал надеяться, что Тео, как обычно, напортачил с расчётами, и чары привязки не сработали. На десятой минуте левый нижний край пергамента снова потеплел. Под последней строчкой о непреодолимом желании Рида придушить новую напарницу появилась одна робкая надпись синими чернилами, мелким почерком: «Мерлинова борода… что это было?» Чернила самых невероятных цветов — от вишнёвого до кислотно-зелёного — начали проступать на полях с такой дикой скоростью, что сливались в один витиеватый узор. «ОНА АГЕНТ?! ОНА, МАТЬ ВАШУ, АГЕНТ ГИЛЬДИИ?!» «Рид сейчас разнесёт подземелье! Я слышу, как у него скрипят зубы! Леди Изольда, что вы с нами делаете, мне завтра на работу, а я не могу дышать!» «Я ПЛАЧУ И КРИЧУ! Она играла с ним! Она всё это время его использовала! Какая же она беспринципная дрянь, МНЕ ТАК НРАВИТСЯ!» Комментарии наслаивались друг на друга, безжалостно сдвигали авторские строки, пестрели множественными восклицательными знаками и кляксами. «Его сердце разбито на тысячи кусков. Он же хотел купить ей дом на побережье! А она принесла ему смету! Годрик, СМЕТУ!» «Так ему и надо, самоуверенному индюку! Аннабель — королева, ставь его на место!» «Когда прода?! Леди Изольда, я заплачу вам ещё пять галлеонов, десять, забирайте всё моё хранилище в Гринготтсе, умоляю, дайте следующую главу прямо сейчас! Они же теперь в одном кабинете! Он прижмёт её к стене или убьёт?!» «Он прижмёт её к стене или убьёт?!» Малфой задумчиво провёл кончиком пальца по этой строчке. Отличный вопрос. Жаль только, у автора пока нет на него ответа. Он захлопнул блокнот и перевёл взгляд на пустующий стул по ту сторону стола. Пятница. Впереди два грёбаных выходных дня. Сорок восемь часов без ритмичного стука пером по столешнице и запаха надвигающейся грозы. И Драко вдруг осознал, что ждёт «проду» с куда большим отчаянием, чем тысяча ведьм по всей Британии.

***

Субботнее утро для Драко началось с лёгкой вибрации на прикроватной тумбочке. Изумрудный блокнот мелко подрагивал, нагревая полированное дерево. Солнечные лучи лениво золотили тяжёлые портьеры его спальни, идеальный двойной эспрессо обжигал язык ровно так, как требовалось, а Протеевы чары работали безупречно. Поля пергамента пестрели свежими чернилами. За ночь первые подписчицы «Зачарованных книг» переварили главу и теперь бились в экстазе. Риск окупился. Ни одна, даже самая придирчивая читательница не возмутилась сменой жанра. Никто не спросил: «Какого драккла Аннабель вдруг стала агентом? Что за бред?» Он скормил им бессердечную стерву вместо зефирной девы в беде — и они сожрали это, умоляя о добавке. Спустя полчаса его самодовольного созерцания проявилась новая надпись. Она была выведена ядовито-малиновыми чернилами, а вместо точек пульсировали крошечные влажные сердечки. «Аннабель — слепая, фригидная сучка, она его не заслуживает! Какой же он сладкий! Я бы позволила Александру привязать меня к кровати и делать всё, что он захочет», — вещала малиновая строчка, оттесняя остальные комментарии. — «Хочу слизать кровь с его шрамов! Рид, приди и накажи меня!» Следом мгновенно появилась приписка салатовым: «ДААА! Рид такой глубокий, такой раненый мальчик, ему просто нужна правильная женщина, чтобы он раскрылся!» Драко поперхнулся кофе. Самодовольство испарилось за долю секунды, сметённое волной жгучего стыда. Уши пылали. «Сладкий мальчик»? «Раскрылся?» «Слизать кровь?!» Он с ужасом уставился на пульсирующие сердечки, а затем с громким хлопком закрыл блокнот и отодвинул его на самый край стола двумя пальцами, словно тот был вымазан в слизи флоббер-червя. Окклюменция. Ему срочно нужна была грёбаная окклюменция, иначе этот малиновый пульсирующий ужас выжжет ему остатки нейронных связей вместе с глазными яблоками. Драко сбежал из спальни, подальше от блокнота. «Сладкий, раненый мальчик». Мерлин всемилостивый, нет! Окклюменция. Стены. Холод. Пустота. Ничего нет. Драко резко остановился посреди коридора, закрыл глаза и сделал глубокий, контролируемый вдох. Базовая техника: возведи стену, залей эмоции бетоном, преврати сознание в гладкое обсидиановое зеркало. Он начал усердно выстраивать ментальные блоки, отсекая чувство омерзительного стыда, отсекая… …запах озона. И бергамота. Драко тряхнул головой, усилил напор. Лёд. Тишина. Чёрная вода. Стена дала трещину прежде, чем он успел положить второй ряд ментальных кирпичей. Из-за обсидианового зеркала вдруг донёсся отчётливый издевательский звук: три ритмичных удара кончиком пера по дубовой столешнице. Раз. Два. Три. Драко со стоном открыл глаза. Годы жёсткой окклюментивной дрессуры были ничтожны по сравнению с тем, как глубоко эта женщина въелась в его подкорку. Он пытался очистить разум от пошлых фантазий читательниц, но его предательское подсознание услужливо подсовывало ему единственное противоядие — Грейнджер. Задыхаясь в четырёх стенах, Драко распахнул стеклянные двери и вышел во внутренний двор. Прохладный весенний воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Дрожь в руках, которую он так успешно подавлял, снова напомнила о себе. «Думай о чём-то другом, идиот. Анализируй рынки. Вспомни курс галлеона к франку. Что угодно, только не её шею…» Он зажмурился на ходу, и в следующую секунду его нога с размаху врезалась во что-то мягкое, тяжёлое и истошно завопившее. Аристократическая грация покинула наследника рода Малфоев: Драко нелепо взмахнул руками, попытался удержать равновесие, но рухнул на идеально подстриженный газон, больно приложившись коленом и локтем, чудом не вспахав лицом гравийную дорожку. Над ним, яростно хлопая крыльями и издавая мерзкие звуки задушенной горгульи, возвышался белый павлин. Птица оскорблённо распустила хвост, превратившись в пернатое облако презрения, и с высоты своего роста уставилась на поверженного хозяина. — Ты! — прошипел Малфой, поднимаясь на ноги. — Только попробуй меня клюнуть. И я сделаю с тобой то, о чём писал про твоих сородичей в своём дебютном романе. Павлин издал короткий клёкот, в котором Драко отчётливо почудилась насмешка. — Чего уставился?! — заорал Драко. Голос сорвался, спугнув стайку пикси в ближайших розовых кустах. — Скажи, что я нарушаю международный регламент по обращению с магическими существами! Обвини меня в некомпетентности! Ткни меня клювом в тавтологию, пернатая ты бездарность! Павлин, оценив уровень неадекватности человека, благоразумно сложил хвост и с возмущённым курлыканьем поспешил ретироваться за живую изгородь. Оставшись в одиночестве посреди лужайки, Драко попытался восстановить дыхание, чувствуя, как пульс болезненно бьёт в основание шеи. Идеальная картина деградации: он только что устроил истерику птице за то, что она оказалась недостаточно стервозной. Срыв не принёс желаемого катарсиса. Зудящая под кожей злость никуда не исчезла, наоборот, не найдя достойной мишени, свернулась внутри ядовитым уроборосом, переваривая самого Драко в кислоте его же нереализованного бешенства. Ему был нужен громоотвод. Причём немедленно. Он резко развернулся и быстрым шагом направился обратно в поместье, игнорируя боль в ушибленном колене. Если он не может контролировать толпу читательниц и собственные инстинкты, он возьмёт под контроль единственное, что ему доступно — чужие нервы. Влетев в свой кабинет, Драко достал из ящика стола официальный пергамент с гербом Малфоев. Он не собирался ждать понедельника. Он напишет Грейнджер сейчас, и это будет его лучший шедевр бюрократического терроризма. Он запросит у неё уточнения по самым абсурдным, архаичным статьям французского налогового кодекса. Он использует настолько витиеватые и высокомерные формулировки, что они вызовут у неё мигрень. Он намеренно вставит три — нет, четыре — стилистические ошибки в латинской терминологии, которые для Грейнджер станут личным оскорблением. Малфой сублимировал весь свой стыд, всю свою неудовлетворённость и физическую ломку в каждое слово этого гаденького, токсичного послания. Он конструировал ловушку, вкладывая в письмо заряд такой раздражающей силы, чтобы Грейнджер, получив его субботним утром, захотела пробить кулаком стену. Поставив размашистую подпись, Драко запечатал конверт, с силой вдавив печатку в горячий воск. — Тинки! — рявкнул он. Домовик материализовался с тихим хлопком. — Доставь это в квартиру Гермионы Грейнджер. Лично в руки. Если она будет спать — разбуди, — скомандовал Малфой, чувствуя, как с каждой секундой тремор в пальцах стихает, уступая место сладкому предвкушению. — И передай, что ответ мне нужен до обеда. Домовик исчез вместе с письмом. Драко откинулся в кресле, глядя на то место, где только что лежал конверт. Губы растянулись в торжествующей дьявольской ухмылке. Ждать до понедельника? К дракклу. Счёт пошел на часы. Уже сегодня он получит свою дозу. И, видит Мерлин, это будет грандиозный скандал.

***

Драко гипнотизировал каминные часы, мерно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Одиннадцать сорок. Одиннадцать сорок пять. Грейнджер наверняка уже кипит. Строчит ему ответное письмо размером с гобелен Блэков, или, что ещё лучше, надиктовывает Громовещатель, который прямо сейчас летит к Мэнору, чтобы взорваться искрами её великолепной ярости. Ровно в без десяти двенадцать раздался тихий хлопок. Драко резко обернулся, впившись взглядом в материализовавшегося домовика. — Мисс Грейнджер передала ответ, хозяин, — пискнул Тинки, благоговейно протягивая ему… совершенно обычный, скучный белый конверт. Никакого дыма. Никакой магии, искрящейся на краях. Драко нахмурился, выхватил письмо и взломал печать. Внутри лежал аккуратный кусочек пергамента. Всего несколько строчек, написанных её ровным, до оскомины правильным, лишённым малейших следов нервозности почерком: «Малфой. Замечания получены. Я перепроверю Эдикт и подготовлю соответствующие корректировки по латинской терминологии к понедельнику. Хороших выходных. Г. Дж. Грейнджер». Драко перечитал текст один раз. Второй. Третий. Хороших выходных? Это было похоже на то, как если бы он с разбегу прыгнул со скалы в бушующий штормовой океан, а вместо ледяной ревущей бездны плюхнулся в тёплую детскую лужу. Никакого взрыва. Никакого озона. ГДЕ ЕГО ОЗОН? ГДЕ КРАСНЫЕ ЧЕРНИЛА?! Где сова, которая сбросит ему на голову пропитанный проклятьем конверт? Где «Малфой, ты идиот, априорировать — это не глагол!». Она проигнорировала его латынь. Она просто… отложила его до понедельника. «Замечания получены». Пальцы сами собой сжались, сминая невинный кусок пергамента в жёсткий комок. Адреналин, который он с таким старанием аккумулировал всё утро в ожидании её срыва, ударил обратно в кровь. Ломка выросла до масштабов стихийного бедствия. Драко швырнул скомканное письмо в камин, наблюдая, как огонь пожирает её сухое «Хороших выходных». Она думает, что сможет отделаться от него канцелярской отпиской? Думает, что в понедельник просто положит исправленный отчёт ему на стол и продолжит играть в бесстрастную статую правосудия? Ну уж нет. В понедельник он собственноручно сотрёт все демаркационные линии. К Мордреду правила. Он будет дышать ей в затылок. Он принесёт свой изумрудный блокнот и будет ходить за ней по пятам. Он заставит её сорваться, даже если для этого ему придётся постоянно нависать над её рабочим столом, наплевав на любые инстинкты самосохранения.