Её вредная привычка

Она продолжала кусать губы. Шут заметил это в первый же день их знакомства, тогда, в маленькой квартире на третьем этаже, когда маленькое дрожащее создание смотрело на него с таким отчаянным принятием, что это могло бы показаться смешным, если бы не было таким… человеческим. Теперь, спустя месяцы, он знал об этой привычке всё. Когда Мышка сосредоточена — нижняя губа оказывается зажата зубами, и на её лице появляется выражение такой комичной серьёзности, что хочется щёлкнуть её по лбу. Когда нервничает — губы сжимаются в тонкую линию, и она начинает их покусывать с какой-то методичностью самоистязателя. Когда смущена — прикусывает сбоку, отводя взгляд, будто надеясь стать невидимкой. Но больше всего Шут любил те редкие мгновения, когда она об этом забывала. Когда смеялась над его шутками, запрокидывая голову, и губы оставались целыми, розовыми, чуть припухшими. Когда пила свой бесконечный чай, прикрывая глаза от удовольствия. Когда засыпала на его плече после длинного дня, и её дыхание становилось ровным, а губы — расслабленными и беззащитными. В такие моменты он чувствовал себя коллекционером, который нашёл редчайший экземпляр. — Ты снова на меня смотришь, — не открывая глаз, произнесла она. — Смотрю, — согласился Шут, не отводя взгляда. — Это жутко. — Для тебя всё жутко, мышка. Она фыркнула, но не пошевелилась. Её голова лежала у него на плече, пальцы лениво перебирали бахрому его костюма. В шатре горела одна лампа, за пологом стрекотали кузнечики, и весь мир сузился до этой единственной комнаты, где монстр и человек позволяли себе роскошь просто быть. — Опять кусаешь, — заметил Шут, наблюдая, как её зубы снова впиваются в нижнюю губу. — Не кусаю. — Я вижу. — Не смотри тогда. Он хмыкнул и провёл пальцем по её подбородку, заставляя разжать челюсть. Мышка дёрнулась, но сопротивляться не стала, только нахмурилась, глядя на него снизу вверх. — Вредная привычка, — сказал Шут, рассматривая следы от зубов. — Доктор сказал, что кожа не успевает восстанавливаться. — Доктор сказал, что я могу пользоваться мазью сколько угодно. — Доктор слишком мягок с тобой. — А ты слишком приставучий. Шут улыбнулся своей привычной улыбкой, но пальцы остались на её лице, большим пальцем проводя по израненной губе. Мышка вздрогнула — прикосновение было осторожным, почти невесомым, но от этого только более интимным. — Почему ты вообще это делаешь? — спросил он. — Что? — Кусаешь. Она отвела взгляд, и Шут увидел, как медленно, словно нехотя, её щёки начинают розоветь. Это было ещё одно его открытие — Мышка умела краснеть. Не так, как люди в дешёвых романах, где румянец заливает всё лицо одним махом. Нет, её смущение начиналось с кончиков ушей, затем перебиралось на скулы, и только потом, если она не успевала взять себя в руки, добиралось до самой шеи. Сейчас оно добралось до ушей. — Не знаю, — буркнула она. — Привычка. С детства. — С детства? — Ну… да. Когда волнуюсь. Или думаю о чём-то. Или… — она запнулась, снова прикусывая губу, и тут же разжала зубы под его взглядом. — Или когда ты слишком близко. Шут замер. — Когда я слишком близко? — Ты специально повторяешь? — Она возмущена, пытается сбежать от его взгляда, но он смотрит прямо ей в душу. — Мышка, — он наклонился ближе, чувствуя, как она напряглась, но не отстранилась. — Ты кусаешь губы, когда я рядом? — Я… ну, вообще-то… — она попыталась отодвинуться, но его рука на затылке мягко удержала её на месте. — Шут, это не смешно. — Я и не смеюсь, — и это было правдой. Он не смеялся. Внутри разливалось что-то тёплое, пульсирующее, неуместное для существа его природы. — Я пытаюсь понять, почему тебе это кажется неловким. — Потому что это глупо! — выпалила она, наконец поднимая на него взгляд. Глаза блестели — то ли от смущения, то ли от обиды. — Я взрослый человек, а веду себя как школьница, которая не знает, куда деть руки, когда нравится мальчик. Это глупо, и ты не должен был это замечать, и… — Нравится мальчик? Она осеклась. Рот открылся, закрылся, снова открылся. Розовый цвет со щёк перекинулся на шею, и Шут заворожённо следил за этим превращением, чувствуя, как где-то в груди — там, где у людей бьётся сердце — разливается тепло. — Я… это просто фигура речи… — Мышка. — …и вообще, я не это имела в виду… — Мышка. — …просто ты постоянно выводишь меня из равновесия, и я не успеваю контролировать себя, и… — Мышка, — он накрыл её губы пальцами, заставляя замолчать. Она послушно затихла, только смотрела на него огромными глазами, и в этом взгляде было столько всего, что Шут почувствовал, как его собственная маска даёт трещину. — Если ты ещё раз назовёшь меня «мальчиком», я тебя укушу. Она моргнула. — Что? — Я серьёзно. — Ты… ты хочешь меня укусить? — Я хочу, — он убрал пальцы от её губ, проводя кончиком когтя по нижней губе, совсем легко, едва касаясь, — чтобы ты перестала портить то, что принадлежит мне. — Принадлежит… — она сглотнула, и он увидел, как её зрачки расширились. — Мои губы принадлежат мне. — Ошибаешься, — его голос упал до шёпота. — Всё, что связано с тобой, теперь моё. Твоё время, твои мысли, твои привычки. И эта, — он надавил чуть сильнее, заставляя её приоткрыть рот, — особенно. Потому что она моя любимая. — Любимая привычка? — голос её дрогнул. — Когда ты так делаешь, я знаю, что ты думаешь обо мне, — он наклонился, касаясь губами уголка её рта, чувствуя, как она выдыхает. — Даже если пытаешься делать вид, что занята чем-то важным. Даже если злишься. Ты кусаешь губу, и я знаю, что ты помнишь. — Помню что? — Что ты моя. Она хотела что-то сказать — он видел, как шевельнулись её губы, как набрался воздух в лёгкие. Но слова не сложились. Вместо этого она снова прикусила губу — уже неосознанно, чисто рефлекторно, и Шут ощутил, как внутри что-то щёлкает. — Вот, — выдохнул он, касаясь её губ своими. — Опять. — Шут… — Я знаю лекарство от этой привычки, — прошептал он, не давая ей договорить. — Хочешь узнать? Она смотрела на него — уши красные, дыхание сбитое, губы чуть припухшие от постоянных укусов. И в её глазах было столько доверия, столько тепла, столько всего, что Шут едва не зажмурился, как от яркого света. — Какое? — спросила она едва слышно. Вместо ответа он поцеловал её. Медленно, почти лениво, давая себе время насладиться каждым мгновением. Чувствовал, как она расслабляется, как пальцы вцепляются в его рубашку, как её дыхание смешивается с его дыханием. И когда она попыталась отстраниться, чтобы перевести дух, он последовал за ней, не разрывая поцелуя. — Шут, — выдохнула она в его губы. — Я… мне… — Знаю, — он провёл языком по её нижней губе, чувствуя солоноватый привкус крови. — Вкусная. — Это не лекарство, — слабо возразила она, когда он наконец отстранился на дюйм. — Это профилактика, — поправил Шут, улыбаясь своей самой опасной улыбкой. — Лечение будет позже. Всю ночь. Если понадобится. Она стукнула его кулаком в грудь — совсем слабо, без злости. На её губах появилась улыбка, и Шут поймал себя на мысли, что готов смотреть на это вечно. — Ты невыносим, — сказала она, но голос звучал совсем не сердито. — Я Шут, — напомнил он. — Это моя работа. — Твоя работа — выступать на манеже. — Ты мой самый важный зритель, мышка, — он провёл пальцами по её волосам, распутывая узелки, поправляя пряди. — Для тебя я готов работать круглосуточно. Она вздохнула, но придвинулась ближе, утыкаясь носом ему в шею. Шут чувствовал её дыхание на своей коже — тёплое, ровное, живое. И когда она снова прикусила губу, он ощутил это движение всем телом. — Профилактика не сработала, — прошептала она, и в её голосе слышалась улыбка. Шут зарычал — совсем по-звериному, низко и хрипло — и опрокинул её на кровать, нависая сверху. Она вскрикнула, но тут же рассмеялась, глядя на него снизу вверх — растрёпанная, красная, с припухшими губами и смеющимися глазами. — Тогда, — он провёл когтем по её щеке, осторожно, едва касаясь, так, что осталась лишь тонкая белая полоска, тут же исчезнувшая, — придётся применять более интенсивную терапию. — И что же это за терапия? — спросила она, затаив дыхание. — Не отвлекайся, мышка, — он наклонился, касаясь губами её виска, скулы, уголка рта. — Я покажу. И когда она снова прикусила губу — уже в ожидании, уже предвкушая, — Шут тихо рассмеялся ей в губы. — Моя любимая привычка, — прошептал он. — Самая вредная. Самая милая. — Шут… — Тише, мышка, — он поцеловал её, наконец-то глубоко, властно, заставляя забыть обо всём на свете. — Тише. Я же сказал — я вылечу тебя. Она верила ему. И Шут знал, что сделает для этого всё возможное. А пока — пока он наслаждался моментом, когда его Мышка, его маленькое, безумное, прекрасное создание, забывала о своей привычке ровно настолько, чтобы позволить ему украсть очередной поцелуй. И ещё один. И ещё. Позже, когда она уже спала, свернувшись калачиком на его груди, Шут осторожно провёл пальцем по её нижней губе. Во сне она не кусалась, не хмурилась, не пряталась. Её лицо было открытым и беззащитным, как у ребёнка. Он знал, что привычка никуда не денется. Что завтра она снова начнёт покусывать губы, сосредоточившись над отчётами или нервничая перед выступлением. Что он снова будет наблюдать за этим, чувствуя, как в груди разливается тепло. И что это, возможно, самая прекрасная вещь в его долгой, очень долгой жизни. — Спи, мышка, — прошептал он, накрывая её одеялом. — Завтра я снова буду тебя лечить. Она что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе. Шут улыбнулся, прикрывая глаза. Цирк затихал за пологом шатра. Завтра будет новый день, новые заботы, новые выступления. А сегодня — сегодня у него было всё, что нужно.