Серия «Стадии принятия тебя и что было дальше»

Шут часто баловал себя в свободное от работы и быта время филосовскими трактатами человечества и психологическими книжонки с разным уровнем полезности и информативности. И к его ситуации неплохо накладывались стадии принятия неизбежного.

Он видел её сотни раз — в рабочей одежде, в пижаме, в том старом свитере, который она отказывалась выкидывать, потому что «он такой мягкий, Шут, ну посмотри, какой он мягкий». Он видел её уставшей, сонной, растрёпанной после душа, с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом. Он видел её в тот первый день, в маленькой квартире, где она стояла у выключателя, готовая к смерти. Но сейчас она была другой.

Это началось с ребёнка. Обычного ребёнка, который пришёл в цирк с родителями и смотрел на представление с таким восторгом, что Мышка не могла отвести взгляда.

Это началось с кашля. Обычного, человеческого кашля, который Шут слышал тысячи раз за свои сотни лет. Но когда этот кашель раздался из её комнаты, он замер с кружкой в руке, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Он прошёл в её комнату. Кровать аккуратно застелена. На подушке — записка. «Ушла в город. Вернусь поздно. Не жди. Мышка». Он перечитал три раза. Потом сложил, развернул, перечитал снова. «Не жди». Шут усмехнулся, и усмешка вышла кривой.

Это началось случайно. Или почти случайно. Шут усадил её на кровать, сам сел сзади и молча начал распутывать её спутанные волосы. Она тогда подумала — просто забота, просто желание убедиться, что она жива и цела. Не придала значения. А потом это вошло в привычку.

Шут боялся редко. Настолько редко, что иногда и вовсе забывал какого это - когда кровь в венах стынет, руки дрожат, а мозг отказывается соображать. Но Мышка умеет надавить на больное, сама того не осознавая.

На самом деле ей стоило заподозрить раньше, когда слышала неизвестные фразы, тихие перешептывания циркачей за своей спиной. Но всё оказалось намного проще: Циркачи специально говорили на Португальском языке. которого она не знала.

Мышка имела ужасную привычку кусать губы. Шут замечал это каждый раз. Когда она сосредоточена — нижняя губа оказывается зажата зубами, и на её лице появляется выражение такой комичной серьёзности, что хочется щёлкнуть её по лбу. Когда нервничает — губы сжимаются в тонкую линию, и она начинает их покусывать с какой-то методичностью самоистязателя. Когда смущена — прикусывает сбоку, отводя взгляд. И это было... мило.

Прозвище "Мышка намертво прилипло к единственной девушке в цирке, как вторая кожа. Как так вышло? И почему именно Мышка?!

Никаких бубенчиков. Никаких фалд. Никакого театрального пафоса. Только он — без прикрас, без маскирующих слоёв. Каждое движение обнажало то, что обычно оставалось скрытым: как при повороте корпуса под рубашкой проступают контуры лопаток, как ремень на бёдрах подчёркивает узкую талию. "Боже мой, — подумала Мышка, чувствуя, как где-то глубоко в животе разгорается жар. — Он похож на... на нормального человека. На очень, очень красивого нормального человека"

Лето. Побережье. Цирк монстров-людоедов приезжает на гастроли в самый разгар сезона, и маленькая человеческая Мышка, бухгалтер, портниха и всеобщая головная боль, внезапно обнаруживает, что море — это любовь с первой волны.

Цирк монстров, каблуки, новые ботинки и фиолетовые шнурки. О том, как учиться не падать — и как найти своё место, даже если ты человек среди тех, кто ест людей.