Маленькое кровавое недоразумение

Он вошёл в шатёр и сразу понял: что-то не так. Тишина. Не та спокойная, уютная тишина, когда она погружена в книгу и даже не слышит, как он вошёл. А другая — вязкая, неправильная. Тишина, которая бывает только когда что-то случилось. Шут замер у входа, отбрасывая занавесь. Рука с перчаткой всё ещё была поднята, он так и не стянул её до конца. — Мышка? — голос прозвучал обыденно, даже лениво. Он не хотел показывать, что эта тишина уже вцепилась ему в горло. Ответа не последовало. Он сделал шаг вперёд, обходя стеллаж с книгами. Сердце — этот дурацкий, почти бесполезный кусок плоти — дёрнулось и пропустило удар. Глупо. Она просто уснула. Она просто… Свет настольной лампы выхватил её силуэт. Она сидела на кровати, согнувшись. Плечи дрожали. Рядом на одеяле — канцелярский нож, которым она сегодня вскрывала коробки. Лезвие блестит в тусклом свете. И кровь. Алая полоса на её запястье. Тонкая, но глубокая. Капля срывается и падает на светлую простыню, расплываясь тёмным пятном. Мысли Шута, обычно выстроенные в идеальные логические ряды, разлетелись. Что. Он смотрел на эту полосу и не мог осознать. Словно видел что-то, что его разум отказывался обрабатывать. Это не может быть. Она не могла. Не она. Не так. — Мышка? — его голос стал тише. Он сам не узнал этот звук. Она вздрогнула, резко обернулась, и это движение заставило кровь побежать быстрее. Новая струйка потекла по запястью, падая на футболку. — Шут? — её голос был сиплым. Она смотрела на него испуганно, растерянно, но не так, как смотрел бы человек, который только что пытался умереть. — Я не слышала, как ты… Он не дослушал. Случайно. Это была случайность. Просто порез. Простая глупая случайность. Мысли пытались выстроиться в стройную линию, но каждая следующая была хуже предыдущей. Но она сидит здесь. В темноте. Смотрит на это. Сколько она уже так сидит? Почему не позвала? Почему просто смотрела, как течёт кровь? Он приблизился, и его шаги были медленными, но не расслабленными. Каждый шаг — с трудом. Словно он шёл по болоту, которое засасывало его всё глубже. Она хотела уйти. Эта мысль возникла из ниоткуда, но сразу же пустила корни. Ты говорил, что не отпустишь. Ты сказал, что она твоя. Ты обещал, что она останется. А она нашла способ. В груди начало разрастаться что-то холодное и одновременно обжигающее. Страх. Самый настоящий, животный страх, которого он не чувствовал уже… он даже не помнил, когда в последний раз. Она выбрала смерть вместо тебя. — Что ты наделала? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только глухой, ровный тон, который был страшнее крика. Она попыталась спрятать руку за спину, но он уже видел. Он всё видел. — Шут, это ерунда, — заторопилась она, и в её голосе послышались слёзы. — Я просто коробку открывала, нож соскочил, я… Она врёт. Эта мысль ударила под дых. Конечно, она врёт. Ты же её напугал. Ты напугал её до смерти. Она знает, что ты сделаешь, если она признается. Признается в чём? Что хочет уйти. Что ты для неё хуже смерти. Его рука — та, что всё ещё была в перчатке — сжалась в кулак. Когти впились в ткань. — Ты решила, что я не сдержу слова? — спросил он, и его голос дрогнул. — Думала, что я снова проверяю тебя? Что игра не закончилась? Он видел, как она попыталась что-то сказать, но не слышал. В ушах шумело. Она сидела здесь. Одна. В темноте. Кровь текла. А она просто смотрела. Сколько? Пять минут? Десять? Час? Он схватил её за здоровую руку. Сильнее, чем планировал. Она вскрикнула, но он не мог остановиться. Ему нужно было почувствовать, что она здесь. Что она ещё тёплая. Что она ещё дышит. — Шут, больно! — выдохнула она. Она чувствует боль. Значит, жива. Пока. — Ты не сбежишь от меня так, — услышал он собственный голос. Шёпот. Сиплый, злой, испуганный шёпот. — Даже через смерть. Она замерла. Её глаза расширились. Идиот. Ты идиот. Ты только что сказал ей, что даже мёртвую не отпустишь. Кто после этого будет тебя любить? Кто захочет остаться с таким? Но мысль о том, что она может быть мёртвой, снова ударила в голову, и все остальные мысли исчезли. Если бы она хотела уйти по-настоящему, она бы не сидела здесь. Она бы сделала это глубже. Она бы сделала это так, чтобы ты не успел. Или она хотела, чтобы ты успел? Чтобы ты нашёл её? Чтобы ты понял, как ей здесь плохо? Он смотрел на неё, и в его голове крутились десятки мыслей, сталкиваясь, разрываясь, сплетаясь в один тугой, болезненный клубок. Что если она действительно не хотела умирать? Что если это правда случайность? Что если она просто сидела и ждала, когда остановится кровь, потому что боялась тебя разозлить? Потому что ты никогда не учил её, что можно прийти к тебе с любой бедой? Что можно быть слабой? Что можно просить о помощи? — Ты… — начал он и замолчал. Горло сжалось. Скажи это. Скажи нормально. Спроси. — Это… это была случайность? — его голос сорвался. Он ненавидел этот звук. Слабый, жалкий звук. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах был страх. Не тот страх, который он привык видеть — перед монстром, перед убийцей. Другой. Она боится за тебя. Эта мысль пробилась сквозь хаос, и он замер. — Шут, — тихо сказала она, и её раненная рука легла поверх его руки, всё ещё сжимающей её запястье. — Посмотри на меня. Он посмотрел. Она не врёт. Сейчас не врёт. — Это случайность, — сказала она твёрдо. — Глупая, дурацкая случайность. Я вскрывала коробку, нож соскочил. Я испугалась, что ты разозлишься, что я испортила афиши. Сидела, думала, чем заклеить, чтобы ты не заметил. Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то настолько обычное, настолько её, что внутри у него что-то разжалось. — А потом задумалась и не заметила, как время прошло. Он смотрел на неё. Она испугалась, что ты разозлишься. Из-за афиш. Она сидела с порезанной рукой и боялась сказать тебе, потому что ты никогда не учил её, что её боль важнее бумажек. Мысль была настолько острой, что у него перехватило дыхание. Он отпустил её руку. Медленно. Пальцы разжимались с трудом, словно он заставлял себя отпустить спасительную ветку. — Ты… — голос всё ещё не слушался. Он прочистил горло, но это не помогло. — Ты идиотка. Сказал он это тихо, беззлобно, и сам удивился, насколько эти слова прозвучали… нежно. — Знаю, — выдохнула она, и в её глазах заблестели слёзы. — Прости. Она просит прощения. За то, что поранилась. За то, что напугала. За то, что существует. Он протянул руку — ту, что была в перчатке — и осторожно, кончиками пальцев коснулся её щеки. Она не отстранилась. — Не смей, — сказал он, и голос наконец-то обрёл почву. — Не смей больше так сидеть. В темноте. С кровью. Если ты поранилась, ты кричишь. Ты зовёшь меня. Ты топаешь ногами и требуешь, чтобы я всё исправил. Поняла? Она кивнула, и слеза скатилась по его пальцу. — Поняла, — прошептала она. Он смотрел на неё, и мысли постепенно успокаивались. Раскладывались по полочкам. Она не хотела умирать. Она просто дура. Его дура. Он снял перчатку, поднёс её раненую руку к лицу. Рассмотрел порез. Не глубокий. Уже почти не кровоточит. Останется шрам — тонкая белая линия, которая будет напоминать ему об этом вечере. — Доктору покажешь, — сказал он, опуская её руку. — Пусть обработает. — Ага, — она шмыгнула носом. — И афиши, — добавил он, и в голосе прорезалась тень прежней насмешки. — Сама переделаешь. Я в этом не участвую. Она фыркнула сквозь слёзы, и этот звук показался ему самым прекрасным, что он слышал за последние… за последнюю вечность. Он сел рядом с ней на кровать. Близко. Так, чтобы чувствовать её тепло. Чтобы слышать её дыхание. — Ты меня напугала, — сказал он тихо, глядя в стену. Он не мог сейчас смотреть ей в глаза. Не мог признаться, насколько сильно. — Я подумал… Он замолчал. Ты подумал, что она предпочла смерть жизни с тобой. Ты подумал, что стал для неё клеткой. Ты подумал, что потерял её. Она молчала. А потом её ладонь — тёплая, живая — легла на его руку. — Я не уходила, — сказала она просто. — Я здесь. Он повернул голову, посмотрел на неё. Она здесь. Живая. Тёплая. Его. Он поднёс её руку к губам, поцеловал кончики пальцев. Затем — запястье, чуть выше пореза, где кожа была чистой. — Пойдём, — сказал он, вставая. — Доктору всё равно делать нечего. Она усмехнулась, вытирая слёзы здоровой рукой. — Он обрадуется. Давно хотел меня порезать. — Он тебя зашьёт, а я буду стоять рядом и смотреть, — Шут поправил шляпу, возвращая себе привычный вид. Но взгляд, которым он смотрел на неё, был совсем не привычным. — Чтобы в следующий раз ты боялась не моей реакции, а боли от иглы. — Садист, — фыркнула она, но встала и потянулась к нему. Он подхватил её под руку, повёл к выходу. Медленно. Осторожно. Колокольчики на его шапке звенели в такт шагам, и этот звон отгонял остатки страха, возвращая мир в привычное русло. Но мысль о том, что она сидела одна в темноте с порезанной рукой и боялась к нему подойти, осталась. И Шут знал: она останется надолго. Надо что-то с этим делать, — думал он, глядя на её макушку. — Надо, чтобы она знала: можно приходить с любой глупостью. С любой болью. В любое время. Как это сделать — он ещё не придумал. Но придумает. Она заслужила знать, что её боятся потерять. Что её боятся сильнее, чем весь этот мир.