Когда мышка заболела, Шут сошёл с ума

Это началось с кашля. Обычного, человеческого кашля, который Шут слышал тысячи раз за свои сотни лет. Но когда этот кашель раздался из её комнаты, он замер с кружкой в руке, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Мышка? — он подошёл к пологу, разделявшему их шатёр. — Ты в порядке? — Да, — её голос звучал глухо, не так, как обычно. — Просто... вода не туда попала. Он хотел поверить. Хотел вернуться к своему столу, к своим бумагам, к обычному утру. Но что-то заставило его откинуть полог. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и её лицо было бледнее обычного. Намного бледнее. Глаза блестели, щёки горели, и она дрожала, хотя в шатре было тепло. — Мышка, — он сел рядом, касаясь её лба. Кожа была горячей. Слишком горячей. — У тебя температура. — Немного, — она попыталась улыбнуться. — Пройдёт. — Когда ты последний раз ела? — Вчера... — она наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Или позавчера? — Ты не ела два дня? — его голос стал резче, чем он хотел. — Я не была голодна, — она отвернулась, и он увидел, как она снова закусывает губу. — Шут, не надо. Это просто простуда. Люди болеют. — Люди умирают от простуды, — сказал он, и эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она посмотрела на него. В её глазах не было страха. Только усталость. — Не я, — она взяла его за руку. — Не сегодня. Он хотел сказать что-то ещё, но она уже откинулась на подушки, закрывая глаза. Её дыхание было неровным, тяжёлым, и он слышал, как в груди что-то хрипит. — Я позову Доктора, — сказал он, поднимаясь. — Не надо, — она открыла глаза. — Он будет... — Он будет делать свою работу, — Шут вышел из шатра, и его шаги были быстрее, чем обычно. Доктор пришёл через пять минут. В руках он держал свою сумку, и его лицо было спокойным, но Шут видел, как быстро он двигается. — Что случилось? — спросил Доктор, опускаясь на колени перед кроватью Мышки. — Температура, — Шут стоял у входа, сжимая кулаки. — Кашель. Не ела два дня. Доктор коснулся её лба, шеи, запястья. Его пальцы, огромные, неуклюжие на вид, были удивительно нежными. — Давно? — спросил он. — Со вчерашнего вечера, — прошептала Мышка, не открывая глаз. — Она врёт, — Шут шагнул вперёд. — Она сказала, что не ела два дня. Доктор поднял голову. В его взгляде было что-то, что заставило Шута замереть. — Два дня? — переспросил Доктор, обращаясь к Мышке. — Я не была голодна, — повторила она, и в её голосе появилась та нотка, которую Шут знал— она злилась. — Сейчас ты будешь есть, — сказал Шут, направляясь к выходу. — Шут, — Доктор остановил его. — Сначала дай мне осмотреть её. Шут замер. Смотрел, как Доктор слушает её дыхание, как щупает пульс, как заглядывает в глаза. Его лицо не менялось, но Шут видел, как напряжены его плечи. — Что? — спросил Шут, когда Доктор поднялся. — Что с ней? — Воспаление лёгких, — Доктор говорил тихо, чтобы она не слышала. — Начальная стадия. Нужно сбить температуру, дать антибиотики... — Она поправится? — перебил Шут. Доктор посмотрел на него. В его взгляде было что-то, что Шут видел редко — сомнение. — Люди болеют, — сказал Доктор. — Иногда это... затягивается. — Сколько? — Шут схватил его за руку. — Сколько ей нужно, чтобы... — Не знаю, — Доктор высвободился. — Всё зависит от неё. Они остались вдвоём. Шут сидел на краю кровати, смотрел на её бледное лицо, на влажные волосы, прилипшие ко лбу, на её руки, которые она спрятала под одеяло. Она дрожала, и он слышал, как её зубы стучат. — Холодно? — спросил он. — Немного, — она открыла глаза, и он увидел, что они блестят сильнее, чем раньше. — Шут, не смотри так. — Как? — Как на... — она запнулась, кашлянула. — Как на покойницу. Он не ответил. Не мог. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё рушится. Стены, которые он строил веками, падали одна за другой, оставляя его голым, беззащитным, напуганным. — Шут, — она протянула руку. — Иди сюда. Он лёг рядом, осторожно, боясь сделать больно. Она прижалась к нему, и он чувствовал, как её тело горит. — Ты горячая, — сказал он. — Я знаю, — она улыбнулась. — Я тебя грею. — Мышка... — Не надо, — она закрыла глаза. — Не надо говорить, что я поправлюсь. Я знаю. Просто... будь рядом. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание сбивается, как она кашляет, как её сердце бьётся слишком быстро. И думал о том, что это, наверное, и есть то, чего он боялся все эти месяцы. Не того, что она уйдёт. А того, что она будет уходить медленно, а он будет смотреть и ничего не сможет сделать. Через час пришёл Пьеро. Он принёс суп — лёгкий, прозрачный, какой она любила. В его глазах был страх, который он пытался скрыть, но Шут видел. Все видели. — Она ела? — спросил Пьеро, ставя поднос на стол. — Нет, — Шут не отрывал взгляда от её лица. — Она спит. — Доктор сказал, что ей нужно есть, — Пьеро подошёл ближе. — И пить. Много. — Я знаю. — Ты её разбудишь? — Не сейчас, — Шут поднял голову. — Пусть спит. Пьеро хотел сказать что-то ещё, но замолчал. Он смотрел на Шута, и в его взгляде было что-то, чего Шут не ожидал — сочувствие. — Она поправится, — сказал Пьеро. — Она сильная. — Знаю, — Шут вернулся к наблюдению за её лицом. — Иди. Я сам. Пьеро ушёл, и Шут остался один с её дыханием, с её жаром, с её тихими стонами, которые она издавала во сне. Он взял её руку, прижал к губам, и она была горячей, слишком горячей. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Она не ответила. Она спала, и её сердце билось, и её лёгкие дышали, и Шут считал каждый вдох, каждое биение, каждую секунду, которую она ещё была здесь. Ночью температура поднялась. Доктор пришёл снова, и Арлекин, и Билетёр. Они стояли в углу, и их лица были бледными в свете лампы. Шут сидел на кровати, держа её за руку, и не мог оторвать взгляда от её лица. — Нужно сбить, — сказал Доктор, доставая шприц. — Если не поможет... — Что? — Шут поднял голову. — Что тогда? — Тогда будем ждать, — Доктор вколол лекарство, и Мышка дёрнулась, застонала. — Организм справится. Или нет. — Или нет? — Шут встал, и в его голосе была такая ярость, что Арлекин шагнул вперёд. — Шут, — сказал Арлекин. — Не надо. — Что значит «или нет»? — Шут не слышал. Он смотрел на Доктора, и его глаза стали чёрными. — Ты сказал, что она поправится. — Я сказал, что люди болеют, — Доктор не отступил. — Иногда они выздоравливают. Иногда... — Не смей, — Шут шагнул вперёд, но Арлекин перехватил его. — Шут! — Арлекин схватил его за плечи. — Посмотри на меня. Шут смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Арлекин на мгновение забыл, как дышать. — Она не умрёт, — сказал Арлекин. — Она не умрёт сегодня. — Откуда ты знаешь? — голос Шута сел. — Потому что она обещала, — Арлекин посмотрел на Мышку. — Она всегда держит обещания. Шут замер. Повернулся к ней, к её лицу, которое горело в свете лампы, к её руке, которую он всё ещё держал. Она была горячей, но её пальцы сжали его руку. — Шут, — прошептала она, не открывая глаз. — Шумно. Он опустился на колени, прижимаясь лбом к её руке. — Тише, — сказал он. — Спи. — Ты кричал, — она открыла глаза, и они были мутными, но живыми. — Я слышала. — Я не кричал. — Кричал, — она улыбнулась, и эта улыбка была слабой, но настоящей. — Я всегда слышу, когда ты кричишь. — Спи, — он поцеловал её пальцы. — Пожалуйста. — Не уходи, — она закрыла глаза. — Никуда не уйду, — он сел на пол, прислоняясь спиной к кровати, и не отпускал её руку. — Обещаю. Утром температура спала. Шут не спал всю ночь. Он сидел на полу, слушая её дыхание, считая вдохи, молясь всем богам, в которых не верил. Когда она открыла глаза, он увидел, что они снова стали чистыми, и что румянец вернулся на её щёки. — Ты здесь, — сказала она. — Я всегда здесь, — он поднял голову, и она увидела его лицо — измученное, бледное, с красными глазами. — Ты не спал, — она коснулась его щеки. — Не мог. — Глупый, — она улыбнулась. — Я же сказала, что не умру. — Ты сказала, что не умрёшь сегодня, — он прижался щекой к её ладони. — Я боюсь завтрашнего дня. — Не бойся, — она провела пальцами по его лицу. — Я ещё не готова. — К чему? — Уходить, — она посмотрела на него, и в её глазах была такая нежность, что у него перехватило дыхание. — Я ещё не всё тебе сказала. — Что? — Не скажу, — она убрала руку. — Скажу, когда поправлюсь. — Это шантаж. — Это мотивация, — она зевнула. — Ты должен следить, чтобы я ела, пила, принимала лекарства. И тогда я скажу. — А если я не справлюсь? — Справишься, — она закрыла глаза. — Ты же Шут. Ты справляешься со всем. Она уснула, а он сидел, смотрел на неё и чувствовал, как страх, который душил его всю ночь, начинает отпускать. Не полностью. Не навсегда. Но достаточно, чтобы дышать. Она выздоравливала медленно. Пьеро приносил суп три раза в день, и она ела, потому что Шут смотрел. Доктор приходил каждое утро, проверял дыхание, слушал сердце, менял лекарства. Арлекин приносил цветы — не для того, чтобы ухаживать, а чтобы в шатре было светло. Билетёр взял на себя всю работу с бумагами, чтобы Шут мог оставаться с ней. Но самым трудным было не это. Самым трудным было видеть, как Шут смотрит на неё. Как он следит за каждым её движением, за каждым вдохом, за каждым кашлем. Как он просыпается, когда она шевелится. Как он не ест, пока она не поест. Как он не спит, пока она не уснёт. — Ты себя изводишь, — сказала она однажды, когда он сидел на краю кровати и смотрел, как она ест суп. — Я в порядке. — Ты не ешь, не спишь, не работаешь, — она отложила ложку. — Ты просто сидишь и смотришь. — Этого достаточно, — он взял её за руку. — Мне больше ничего не нужно. — Шут... — Я боялся, — он сказал это тихо, глядя на её пальцы, которые сжимали его руку. — Я думал, что потеряю тебя. Я думал, что приду в шатёр, а тебя нет. Что ты... ушла. И я останусь. Один. — Я здесь, — она накрыла его руку своей. — Я никуда не ушла. — В этот раз, — он поднял голову, и она увидела в его глазах то, что он никогда не показывал. Страх. Настоящий, глубокий, древний страх. — Но однажды... — Не думай об этом, — она притянула его к себе, обнимая. — Не думай о том, что будет однажды. Думай о том, что есть сейчас. — Сейчас ты болеешь. — Сейчас я жива, — она поцеловала его в макушку. — И я рядом. И это главное. Он обнял её, чувствуя, как её тело всё ещё горячее, чем нужно, как её сердце бьётся, как она дышит. И думал о том, что, наверное, это и есть то, чему он учится. Не думать о будущем. Не бояться конца. А просто быть рядом. Пока она здесь. Пока она дышит. Пока она его. Через неделю она встала. Она вышла из шатра, щурясь на солнце, и её лицо было бледным, но улыбка — настоящей. Арлекин, Пьеро, Доктор и Билетёр ждали её в главном шатре. На столе был праздничный ужин, цветы, даже воздушные шары, которые Арлекин надул сам. — Вы с ума сошли, — сказала она, глядя на всё это. — Мы сошли с ума, когда ты заболела, — ответил Арлекин. — Теперь мы возвращаемся в норму. — В норму? — она села на своё место. — В этом цирке никогда не было нормы. — Поэтому мы тебя и любим, — Пьеро поставил перед ней тарелку с её любимым супом. Она ела, и они сидели рядом, и говорили о пустяках, и смеялись, и Мышка чувствовала, как силы возвращаются к ней. Не сразу. Не полностью. Но возвращаются. Шут сидел рядом, и его рука лежала на спинке её стула, не касаясь, но так близко, что она чувствовала его тепло. — Ты будешь есть? — спросила она, пододвигая к нему тарелку. — Я не голоден. — Ты не ел неделю. — Я не голоден, — повторил он, и она увидела, что он смотрит на неё. — Шут, — она взяла его руку. — Я поправилась. — Знаю. — Тогда ешь. Он посмотрел на тарелку, потом на неё, и она увидела, как его лицо медленно меняется. Страх уходит. Усталость остаётся, но страх — уходит. — Хорошо, — он взял ложку. — Но только потому, что ты просишь. — Я всегда прошу. — И я всегда слушаюсь, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у неё защемило сердце. Они ели, и смеялись, и спорили о пустяках, и Мышка думала о том, что, наверное, это и есть то, ради чего стоит болеть. Чтобы увидеть, как тебя любят. Как боятся потерять. Как ждут твоего возвращения. Ночью они лежали в темноте, и она чувствовала, как его рука обнимает её, как его дыхание становится ровным. — Шут, — позвала она. — М? — Ты помнишь, что я обещала сказать, когда поправлюсь? — Помню, — он повернулся к ней. — Говори. Она помолчала. Потом взяла его руку и прижала к своей груди, туда, где билось сердце. — Я не уйду, — сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Не скоро. Я не знаю, сколько у меня времени. Но всё это время я буду с тобой. — Это не то, что ты обещала, — его голос дрогнул. — Это то, что я хочу сказать, — она подняла голову. — Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я здесь. И я люблю тебя. И этого достаточно. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что она видела только раз — в ту ночь, когда он показал ей свою корону. — Этого достаточно, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Этого всегда будет достаточно. Она улыбнулась и закрыла глаза. И когда она уснула, он лежал рядом, слушая её дыхание, считая вдохи, зная, что сегодня она жива. И завтра будет жива. И послезавтра. Потому что она обещала. А она всегда держит обещания.