Новая частичка тебя

Это был обычный вечер. Такой же тихий, прохладный и наполненный событиями. Шут вернулся в шатёр после переговоров с городскими властями о новом месте для выступлений после дотошных выговоров Билетёра и его манией идеального порядка. И, как всегда, подрядчик — жаден, а бумаги — бесконечны. Он устал, как уставала редко. Хотел чаю и тишины, и чтобы Мышка сидела рядом, перебирая свои счета, или читала книгу, или просто дышала в такт его дыханию. Казалось, наличие теплой живой тушки рядом позволяло на мгновение позабыть о всей предстоящей работы и макулатуры, которую стоило разобрать в ближайшее время. Но шатёр встретил его тишиной. Не той пугающей тишиной, когда что-то случилось, а обычной, домашней, когда обитательница просто занята своими делами. Свет горел только в её комнате, пробиваясь сквозь щель в пологе, и Шут слышал, как она что-то перебирает, шуршит тканью, тихо напевает себе под нос. Возможно, снова решила создать перестановку на ночь глядя, или же возилась с тканями для представлений и костюмов. Усталость накрывала его, словно тяжёлое одеяло, даже окликнуть девушку не хватало сил. Скорее всего, Мышка сама заметит его присутствие. Но чем ближе он подходил к комнате, тем неуютнее он себя чувствовал. Какое-то странное чувство, которое он не мог объяснить — не опасность, не тревогу, а что-то более тонкое, почти интимное. Чувство, что он вот-вот станет свидетелем чего-то, что не предназначалось для его глаз. Он шагнул тише, чем обычно, и замер у проёма, задернув полог ровно настолько, чтобы видеть, но оставаться незамеченным. Мышка сидела на своей кровати, окружённая вещами. Перед ней был открыт огромный чемодан, который оставался запертым с первого дня её переезда в его шатёр. Шут не сразу понял, что происходит. Он видел её сотни раз — в рабочей одежде, в пижаме, в том старом свитере, который она отказывалась выкидывать, потому что «он такой мягкий, Шут, ну посмотри, какой он мягкий». Он видел её уставшей, сонной, растрёпанной после душа, с мокрыми волосами и раскрасневшимся лицом. Он видел её в тот первый день, в маленькой квартире, где она стояла у выключателя, готовая к смерти. Но сейчас она была другой. Перед ней на кровати лежало платье. Шут видел его впервые — тонкая ткань, напоминавшая ему о чём-то, что он не мог вспомнить. Возможно, нечто похожее он мог видеть в шатре Арлекино, как ценителя красивых и дорогих тканей для его кукол. Нежно-голубое, почти серое в полумраке, с какими-то мелкими блёстками, которые ловили свет лампы и отбрасывали его на её руки маленькими бликами. Она гладила ткань пальцами, не решаясь взять, и на её лице было выражение, которого Шут никогда раньше не видел. Она стеснялась. Своего роскошного, не подходящего для этого места, платья. Или Себя. Или того, что он мог её застать — он не понял. Но она сидела, перебирая край этой странной красивой ткани, и кусала губу — свою привычку, которую так и не поборола, — и смотрела на платье так, будто оно было чем-то запретным. — Ну давай же, — прошептала она сама себе. — Примерь. Никто не увидит. — Но он всё слышал и видел. Шут стал невольным зрителем самого интимного зрелища которого он мог себе представить. Она сняла свою обычную рубашку — быстро, словно боялась передумать — и Шут замер, чувствуя, как что-то острое вонзается в грудь. Он видел её обнажённой раньше, но сейчас было иначе — сейчас она не знала, что за ней смотрят, и в каждом её движении была какая-то пугающая хрупкость. Ей не нужно было казаться сильной или доказывать что-то. Женские плечи казались ещё уже, а руки тонкими, как у фарфоровых кукол. Она натянула платье через голову, поправила бретели, и ткань скользнула по её телу, обтекая его, как вода. Тело, что пряталось за большими кофтами и широкими штанами вызывал трепет в этой облегающей ткани. Платье оказалось длинным — почти до пола — и открывало плечи. Оно было слишком нарядным для цирка, слишком воздушным для их жизни, слишком… нежным. Мышка повернулась к зеркалу — она почти не пользовалась им, не привыкшая следить за своим внешним видом, как это делали циркачи, проверяя свой внешний вид с завидной периодичностью. Шут видел её лицо в отражении. Она смотрела на себя, и в её глазах было что-то, что он не умел читать. Неудовольствие? Нет. Скорее удивление. Как будто она не узнавала ту, что смотрела на неё из зеркала. Будто она смотрела на ту часть себя, которую успела забыть. — Глупость, — сказала она себе. — Куда ты в этом пойдёшь? Она провела рукой по юбке, расправляя складки. Длинные пальцы, привыкшие к бумагам и иголкам, сейчас казались изящными и аристократично бледными на фоне этой невесомой ткани. Она подняла волосы, открывая шею, потом опустила, и Шут почувствовал, как его пальцы сжимают край полога. Он хотел войти. Сказать ей, что она красивая. Что это платье — глупость, потому что оно не стоит её. Что он готов смотреть на неё вечность, даже если она будет в своём старом свитере, в котором отказывается выкидывать, или в пижаме с дыркой на локте, которую он уже трижды зашивал сам, потому что она вечно забывает это сделать. Но он не вошёл. Потому что она ещё не была готова. Потому что это был её момент — момент, когда она была наедине с собой, с той женщиной, которую прятала под слоями практичности и повседневности. И врываться туда было бы… неправильно. Возможно, даже аморально. Она повернулась перед зеркалом, и платье закружилось вокруг неё, как облако. Ткань шелестела, блёстки вспыхивали, и в этом звуке было что-то такое, от чего Шут почувствовал себя неожиданно старым. Он видел столько веков, столько женщин в красивых платьях, столько балов и приёмов, что давно перестал замечать чужую красоту. А сейчас — сейчас он смотрел на свою Мышку в платье, которое она, кажется, никогда не наденет, и не мог отвести глаз. — Кому это нужно, — сказала она себе, но не снимала платье. Вместо этого она подошла к своей сумке — той самой, с которой пришла, с которой никогда не расставалась, хотя всё её вещи давно перекочевали в шатёр. Она порылась в ней, вытаскивая какие-то ленточки, заколки, старую косметику, которую Шут видел разве что в первый день. — Ты ещё здесь, — удивилась она, беря в руки маленькую коробочку. Открыла, открыла несколько губных помад, проверила туш и коробочку теней. — Ещё не испортилась. Она подошла к зеркалу и начала красить губы. Шут смотрел, как её пальцы, обычно такие уверенные, сейчас дрожат. Как она проводит помадой по губам, стирает, проводит снова. Как её щёки розовеют, и она злится на себя за это смущение. — Глупая, — шепчет она. — Глупая, глупая… Закончив с губами, она долго смотрела на себя в зеркало. Потом улыбнулась — робко, неуверенно, как девчонка, которая впервые надела мамино платье. И в этой улыбке было столько всего, что Шут не выдержал. Он никогда не отличался терпением. Особенно сейчас. Он шагнул в проём, позволив пологу упасть за спиной. Мышка вздрогнула, оборачиваясь, и в её глазах мелькнул испуг — быстрый, как у зверька, которого застали врасплох. — Шут! — она прижала руки к груди, и в этом жесте было что-то такое… защитное. — Ты… ты уже вернулся? — Только что, — он прислонился к опоре, скрещивая руки на груди, делая вид, что это обычный вечер, что он не стоял там, за пологом, и не смотрел на неё, как заворожённый. — А ты… наряжаешься? Она покраснела. Вся — от корней волос до ключиц, которые открывало платье. Это было так… восхитительно, что Шут с трудом удержал улыбку. — Я просто… — она опустила глаза, теребя край юбки. — Разбирала сумки. Нашла старое платье. Решила… примерить. Глупо, да? — Глупо, — согласился он, и она вздрогнула, словно его слова были ударом. — Глупо, что ты носишь это одна. Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то — удивление, надежда, неверие. Она прижала руки к себе, закрываясь. — Шут… — Ты красивая, — сказал он просто. Без улыбки, без привычной насмешки, без той дистанции, которую он обычно держал, даже когда был нежен. Просто — факт. — Ты всегда красивая, но сейчас… сейчас ты красивая по-другому. — По-другому? — она всё ещё теребила юбку, и от этого жеста у него все внутренности переворачивались верх дном. — По-другому, — он подошёл ближе, останавливаясь в шаге от неё. — Как тогда, в первый день. Когда ты стояла у выключателя и смотрела на меня. Ты была готова умереть, но смотрела так, будто я был просто… существом. Не монстром. Просто существом. — Я помню, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то от той девушки, которая не боялась торговаться с чудовищем за жизнь подруги, не зная к чему это всё её приведёт. — Ты был очень красивым… Как и сейчас. Я тогда подумала: «Жалко, что меня убьет такой красивый монстр, а я даже фотографии н память не оставлю». — А теперь? — Он прикрывает улыбку ладонью, представляя как выглядел в ту ночь их первой встречи. — А теперь, — она подняла руку и коснулась его лица, проводя пальцами по щеке, по губам, — теперь я думаю, что мне очень повезло. Шут накрыл её ладонь своей, прижимаясь к ней щекой. Он чувствовал тепло её кожи, слышал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. И знал, что если бы имел такое же сердце, оно билось бы не реже. — Покружись, — попросил он. Смотрит внимательно своими глубокими фиолетовыми глазами, вызывая мурашки. — Что? — Покружись. Я хочу посмотреть. Она покраснела ещё сильнее, но послушалась. Сделала шаг назад, потом другой, и закружилась, и платье поднялось вокруг неё облаком, и блёстки вспыхнули в свете лампы, и Шут почувствовал, как где-то в груди что-то щёлкает, отпускает, открывается. Она остановилась, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами. — Ну как? — Как? — он шагнул к ней, обнимая за талию, притягивая ближе. — Как первый день. Как первый раз. Ещё немного, и я бы спутал тебя с ангелом. — И снова посмеивается, наблюдая, как Мышка закатывает глаза. — Говоришь красиво, — она упёрлась ладонями ему в грудь, но не отстранялась. — Я Шут, — он наклонился, касаясь губами её лба, виска, щеки. — Это моя работа. — А это? — она коснулась его губ своими, пахнущими помадой, сладкими и чужими. — Это тоже работа? — Это, — он поцеловал её, осторожно, почти невесомо, боясь стереть эту краску, которую она нанесла так старательно, — это привилегия. Она рассмеялась ему в губы, и в этом смехе было всё: и то платье, которое она прятала на дне сумки, и тот вечер, когда она стояла у выключателя и смотрела на него без страха, и все вечера, которые будут потом — когда она снова наденет это платье, и он снова будет смотреть на неё, и сердце его будет биться так же часто, как сейчас. — Куда ты хотела в этом пойти? — спросил он, отстраняясь, но не отпуская. — Никуда, — она пожала плечами. — Просто… иногда хочется быть красивой. — Ты всегда красивая. — Я всегда практичная и удобная, — поправила она. — А это… это просто так. Для себя. — Для себя, — повторил Шут, и в его голосе было что-то, что заставило её поднять голову. — А можно я тоже посмотрю? Не только сегодня. А всегда. Когда ты будешь надевать это платье. Для себя. Она смотрела на него долго. Так долго, что он начал думать, не сказал ли что-то не так. А потом она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был ждать ещё сотни лет. — Договорились, — сказала она. — Но только если ты тоже наденешь что-нибудь нарядное. Не только свой цирковой костюм. — Я подумаю, — он снова поцеловал её, на этот раз смелее, позволяя себе стереть помаду с её губ, чувствуя её вкус, её дыхание, её. — Шут! — она отстранилась, когда он отступил, и в её голосе было притворное возмущение. — Я так старательно выводила контур губ карандашом! — Значит, в следующий раз будешь красить губы после того, как я тебя поцелую, — он провёл пальцем по её губам, стирая остатки помады. — Или не будешь совсем. — Ты невыносим… Она хотела сказать что-то ещё, но он перебил её поцелуем — долгим, медленным, таким, от которого у неё перехватило дыхание. И когда они отстранились, оба уже не помнили ни о помаде, ни о платье, ни о том, что завтра нужно вставать рано. — Знаешь, — сказал Шут, прижимая её к себе, — может, тебе стоит носить это платье чаще. — Правда? — её голос был приглушён его плечом. — Правда. Только… — он помолчал. — Только не надевай его, когда меня нет рядом. — Почему? — Потому что я хочу быть единственным, кто видит тебя такой. Она подняла голову, и в её глазах было что-то, что Шут видел впервые. Не смущение, не удивление, не нежность — всё это было и раньше. Что-то другое. Что-то, что он не умел называть. — Ты ревнуешь? — спросила она. Хотя вопроса здесь даже не стояло. Констатация факта. И её хитрая улыбка, которую она показывала, когда чувствовала своё превосходства. — Я всегда ревную, — он усмехнулся. — Просто обычно умею это скрывать. — А сейчас не умеешь? — Сейчас, — он взял её за руку, поднося к губам, — сейчас ты такая красивая, что я не могу думать ни о чём, кроме как о том, чтобы никто этого не увидел. — Даже Арлекин? — Особенно Арлекин. Она рассмеялась, и этот смех был таким светлым, таким живым, что Шут почувствовал, как что-то, что он считал мёртвым, начинает оттаивать. — Идём, — она потянула его за руку. — Покажи мне, что ты принёс из города. — Там ничего интересного, — он позволил увлечь себя, чувствуя, как её пальцы переплетаются с его пальцами. — Бумаги. Контракты. Скука. — Тогда расскажи что-нибудь, — она устроилась на своей кровати, поправляя юбку, и в этом жесте было что-то такое… домашнее, что у Шута вмиг исчезли лишние мысли. — Что-нибудь красивое. На португальском. — Ты же не понимаешь. — Я понимаю, когда ты говоришь красиво, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, принятия. — Даже если не знаю слов. Он сел рядом, обнимая её за плечи, чувствуя, как она прижимается к нему, как её пальцы гладят край его рубашки, как она дышит — ровно, спокойно, как дома. — Há uma coisa que nunca te disse, — начал он, и его голос стал ниже, глубже, словно он черпал слова из самого себя. — Quando te vi pela primeira vez, pensei que eras uma presa. Mas quando olhaste para mim… não vi medo. Vi algo que não via há séculos. Vi alguém que me via. Não o monstro. Não o palhaço. Não o director. Só… eu. — Твой португальский действительно пробивает меня до дрожи, — шепчет Мышка, интуитивно понимая, что сказанные слова были важными. — Пусть я и не понимаю и половины сказанного… — E agora, — внезапно продолжил он, целуя её в макушку, — agora não consigo imaginar um dia sem ti. Sem o teu riso, sem o teu chá, sem os teus lábios mordidos. Sem este vestido ridículo que guardaste no fundo da mala porque eras demasiado tímida para o usar . — Шут… — És a melhor coisa que me aconteceu em séculos , — сказал он, и его голос дрогнул. — E tenho medo. Tenho medo todos os dias. Mas quando me olhas assim… o medo desaparece . Она подняла голову, и казалось, она поняла смысл, но не была уверена. Но она точно что-то почувствовала. — Что ты сказал? — прошептала она. — Скажи по-английски. Он посмотрел на неё — на её губы, с которых он стёр помаду, на её платье, которое она прятала на дне сумки, на её глаза, в которых было столько всего, что он не мог выговорить ни слова. — Я сказал, — он провёл пальцами по её щеке, затем щелкнул по носу, — что ты должна надевать это платье чаще. — Неправда, — нахмурилась она, затем улыбнулась. — Ты сказал что-то ещё. — Много чего, — он поцеловал её в лоб. — Но это я скажу тебе, когда ты выучишь португальский. — Это нечестно! — Я директор и мне решать что честно, а что нет, — он улыбнулся своей самой нежной улыбкой. — И ты ничего с этим не сделаешь. Она стукнула его кулаком в грудь — совсем слабо, без злости. А потом прижалась ближе, пряча лицо в его плече, и Шут чувствовал, как бьётся её сердце, как её пальцы сжимают его рубашку, как она дышит — и знал, что запомнит этот вечер. Это платье. Эту тишину, в которой не нужно было ничего говорить, потому что всё уже было сказано. На другом языке. На языке, который она ещё не выучила. Но который, он знал, однажды поймёт. Потому что она — его Мышка. И она понимает всё, что ему нужно сказать. Даже без слов. Они сидели так долго, пока лампы не начали гаснуть, а за пологом шатра не стихли голоса. И когда Мышка наконец заснула, всё ещё в этом платье, всё ещё с остатками помады на губах, Шут долго смотрел на неё, думая о том, сколько ещё таких вечеров будет впереди. Сколько раз она наденет это платье, и он будет смотреть на неё. Он накрыл её одеялом, поправил волосы, убрал упавшую прядь с лица. — Boa noite, meu amor , — прошептал он. — Dorme bem . Она что-то пробормотала во сне, и Шут улыбнулся, гася последнюю лампу. В темноте он слышал её дыхание, чувствовал её тепло, знал, что она здесь, рядом, в этом неподходящем платье, которое она прятала на дне сумки. И думал о том, что, наверное, это и есть счастье. То, которое он не искал. То, которое нашло его само. В обличье маленькой упрямой женщины, которая надевает красивые платья, когда никто не видит, и краснеет, когда её застают врасплох. Он закрыл глаза и позволил себе уснуть, зная, что завтра будет новый день. И она снимет это платье, наденет свою обычную рубашку, пойдёт работать с бумагами, спорить с Билетёром, шить костюмы для Арлекина и Пьеро. Но сегодня — сегодня она была другой. И он видел это. И запомнил навсегда. Как и всё, что с ней связано.