Товар

В лазарете я пролежал до вечера. Капельница сменилась уколами, уколы — таблетками, которые оставляли во рту горький привкус, но возвращали телу способность держаться вертикально. К шести часам меня отпустили с напутствием: «Завтра придешь на завтрак, если не будет головокружения». Макс встретил у дверей и молча пошел рядом, не задавая вопросов. Я был благодарен за это молчание — горло саднило даже от собственных мыслей, не то что от разговоров. В комнате горел тусклый свет. Игорь сидел за столом, что-то увлеченно чертил в тетради — готовился к завтрашнему занятию по анатомии, наверное. Семен лежал на своей койке, уставившись в потолок, и я заметил, как его пальцы перебирают край одеяла — нервно, ритмично, как будто считал что-то про себя. Я сел на кровать, стянул казенные тапки и только тогда позволил себе выдохнуть. Шея болела, но повязку в лазарете наложили хорошую — не жмет, не трет, только пульсирует где-то под слоем марли, напоминая о том, что там, под ней, теперь есть след. — Дан, — голос Игоря прозвучал неуверенно, он отложил ручку и повернулся ко мне всем телом. — Ты это… как вообще? Насколько все.. серьезно? — Серьезно, — просто ответил я, не глядя на него. — Но я жив. Пока, правда, в рассрочку. Игорь хмыкнул, но смех получился нервным. — Вельяминов, блин. Лорд Вельяминов. Из старых. Из тех, кто еще до Революции… — он осекся, поймав взгляд Семена, который резко сел на кровати и уставился на него с таким выражением, будто тот собрался произнести вслух что-то запретное. — Заткнись, — сказал Семен тихо, но весомо. — Не надо здесь про Революцию. Стены слышат. Игорь побледнел и быстро кивнул, снова уткнувшись в тетрадь. Я смотрел на них обоих и в который раз за полгода думал о том, как быстро дети привыкают к правилам этого мира. Мира, где вампиры — правящий класс, где люди — ресурс, где Революция — не событие, а табуированная тема, которую нельзя обсуждать вслух, потому что «стены слышат». Стены действительно слышали. В этом доме было больше камер, чем в любом правительственном здании, и воспитатели получали премии за «выявление неблагонадежных настроений». Я лег на спину, глядя в потолок. В голове крутились обрывки разговоров, которые я успел подслушать за полгода. Обрывки знаний, которые мне удалось собрать по крупицам, рискуя каждый раз получить удар током за «излишнее любопытство». — Макс, — позвал я тихо. Макс, который уже устроился на своей кровати у окна, повернул голову. — Что? — Ты говорил, что узнал про Вельяминова. Что еще? Макс замялся, бросил взгляд на дверь, потом на окно, потом на Семена, который снова лег и отвернулся к стене. — Может, не сегодня? — спросил он шепотом. — Ты выглядишь… — Я выгляжу как человек, который хочет знать, с кем имеет дело, — перебил я. — Говори. Макс вздохнул, привстал и убедился, что дверь закрыта плотно. Потом подошел к моей кровати и сел на край, наклонившись так близко, что я чувствовал его дыхание. — Вельяминов — старый, — начал он шепотом, почти беззвучно. — Очень старый. Говорят, ему больше трехсот лет. Он из тех, кто подписывал первые договоры с людьми. Из тех, кто создавал эту систему. — Какую систему? — спросил я, хотя догадывался. — Эту, — Макс обвел рукой комнату, стены, окна, кровати. — Дома-интернаты. Белые, желтые, красные группы. Распределение по цвету крови. Он был одним из авторов «Концепции устойчивого сосуществования». Это по его инициативе детей начали забирать из семей и помещать в… в такие места. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая волна. — Зачем? — Чтобы контролировать качество, — в голосе Макса прозвучала горечь. — Чтобы дети росли с пониманием своего места. Чтобы вампиры получали… свежий, здоровый, правильно воспитанный ресурс. Вельяминов считает, что это гуманно. По сравнению с тем, что было раньше. — А что было раньше? — спросил я. — Охота, — сказал Макс, и его голос дрогнул. — Настоящая охота. На людей... — он замолчал, сглотнул. — Вельяминов был одним из тех, кто предложил заменить охоту этой системой. Он говорил: «Зачем убивать, если можно использовать долго и с пользой?» Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникли глаза Вельяминова — синие, холодные, с вертикальными зрачками. И слова: «Я живу очень долго». — И что, — спросил я, — он действительно никогда не берет одних и тех же дважды? Макс покачал головой. — Я соврал. Берёт. Но редко. Только тех, кто ему… интересен. Тех, с кем он хочет… общаться. Не только пить. Но это всегда были дети из старших групп. — Общаться, — повторил я, и внутренне меня передернуло. — Дан, — Макс положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как его пальцы дрожат. — Ты должен быть осторожен. Если он заинтересовался тобой как личностью, это не защита. Это… это клетка. Золотая, но клетка. Он будет возвращаться. Будет задавать вопросы. Будет лезть в голову. И если ты ему надоешь или разочаруешь его… — Что тогда? — спросил я, хотя ответ знал. — Тогда он отдаст тебя другому, — тихо сказал Макс. — А другие не такие… аккуратные. Вельяминов пьёт культурно, как говорят. Другие могут просто не рассчитать. Или рассчитать, но им будет всё равно. Я открыл глаза и посмотрел на Макса. В его взгляде было что-то, чего я раньше не замечал — страх. Не за себя. За меня. — Спасибо, — сказал я. — За информацию. Макс кивнул, вернулся на свою кровать и отвернулся к окну, за которым уже сгущались сумерки. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как пульсирует шея под повязкой, как тяжело бьется сердце, как в голове медленно, но верно складывается картина. Вельяминов — далеко не дикий зверь, а расчетливый хищник, который знает, что долгосрочные инвестиции выгоднее сиюминутной выгоды. И чем его заинтересовал я? Я вспомнил свои глаза — да, гетерохромия могла заинтересовать, все-таки редкость. Или лицо — слишком красивое, слишком дорогое? Или мозги? Или же умение держать удар? Я уснул под это «или», и во сне мне снова снились глаза — синие, как арктический лед, и голос, тягучий, как патока: «Ты необычный ребенок, Даниэль. Очень необычный». Тьфу! Утром я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. — Даниэль, вставай, — голос воспитателя звучал ровно, без эмоций. — К тебе пришли. Я сел на кровати, чувствуя, как мир качнулся и выровнялся. Шея болела, но уже не так остро — скорее, ныла, как старая рана, которая напоминает о себе при каждом движении. — Кто? — спросил я, зная ответ. — Представитель лорда Вельяминова, — ответил воспитатель. — С подарком. Я усмехнулся. Подарок. От вампира, который вчера выпил из меня больше литра крови. Что это может быть? Новая рубашка? Книга? Или, может быть, просто записка: «Следующий раз через две недели. Набирай вес». Я натянул одежду, зашнуровал кеды и вышел в коридор. В холле меня ждал молодой человек — тот самый, с пустыми глазами, который вчера провожал меня к Вельяминову. В руках он держал небольшую коробку, перевязанную серебряной лентой. — Лорд Вельяминов просил передать, — сказал он, протягивая коробку. — И сказал, что ждет вас через десять дней. В семь вечера. Машина приедет. Я взял коробку. Она была легкой, внутри что-то мягко стукнуло о стенки. — Что это? — спросил я. — Увидите, — ответил посыльный и, развернувшись, вышел на улицу, где его ждал тот же длинный черный автомобиль. Я вернулся в комнату и сел на кровать, разглядывая коробку. Макс, Игорь и даже Семен смотрели на нее с одинаковым выражением — любопытство, смешанное со страхом. — Открывай, — сказал Макс нетерпеливо. Я развязал ленту, снял крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал шарф. Тонкий, шелковый, темно-бордового цвета — почти черного, но с отливом, как свернувшаяся кровь. Дорогой. Очень дорогой. Я провел пальцами по ткани и почувствовал, как она скользит, холодная и гладкая. Под шарфом лежала записка. Я развернул ее. Почерк был каллиграфическим, старомодным — с завитушками, с нажимом, с буквами, которые выводили перьевой ручкой, а не шариковой. «Даниэль. Носи. Это скроет следы. Люди не должны видеть то, что принадлежит мне. Через десять дней. Не опаздывай. Вельяминов». Что? Я перечитал. «То, что принадлежит мне». Ха! Три раза! Я сжал записку в кулаке и почувствовал, как бумага хрустит, сминается, превращается в комок. — Что там? — спросил Игорь. — Ничего, — ответил я, пряча записку в карман. — Просто шарф. Макс посмотрел на меня с сомнением, но промолчал. Шарф, значит. От его прикосновения к коже меня передёрнуло. Вот и ошейник, который и закрепит за мной звание "скота". — Ну? — Макс подался вперёд. — Красивый. Ты наденешь? Я посмотрел на него. Потом на Игоря, который замер с ручкой в руке. Потом на Семена — тот вообще не дышал, глядя на шарф так, будто это была удавка. — Нет, — сказал я. И небрежно, даже не складывая, бросил шарф обратно в коробку. Крышку захлопнул — громко, с треском. Коробку отодвинул ногой к стене, подальше от кровати. — Ты чего? — Игорь округлил глаза. — Это же подарок. Самого Вельяминова. Если он узнает, что ты… — А что он сделает? — перебил я. — Выпьет мою кровь? Уже сделал. Убьёт? А смысл? Мне вообще уже плевать. Лучше так, что вот такое существование. Я коснулся израненной шеи. — Посмотрим еще, кто кого. — Да-а-ан... Подумай еще раз! Если... - начал блондин. Я снова перебил: — Макс. Пусть он подавится своим шарфом. Я не скот, чтобы меня метить. В комнате стало тихо. Даже Семен, вечно молчаливый Семен, смотрел на меня с чем-то, похожим на уважение. Или на страх. Или и то и другое вместе. — Дан, — Макс подошёл ближе, понизил голос до шёпота. — Ты понимаешь, что это опасно? Он может прислать проверку. Он же узнает, наденешь ты или нет. — Пусть проверяет, — сказал я, откидываясь на подушку. Шея под повязкой горела. Каждое слово отдавалось пульсацией в свежих ранах. Но внутри, где-то глубоко, разгоралось другое — злое, упрямое, человеческое. Может, глупое. Может, опасное. Но моё. Я закрыл глаза и почувствовал, как усталость наваливается с новой силой. Коробка стояла у стены, и даже не глядя на неё, я знал, что она там. Ждёт. — Дан, — снова позвал Макс. — Спи, — ответил я. — Завтра разберёмся. Но завтра шарф лежал на том же месте. И через день — тоже. Я не притронулся к нему. И не надел.