Товар

Десять дней, отделявшие меня от следующей встречи с Вельяминовым, тянулись медленно, как горькое лекарство, которое не торопится глотать больное горло. Учебные будни тянулись своей привычной чередой, и я старательно делал вид, что ничего не случилось. На уроках я зарывался в учебники с головой, будто пытался спрятаться от реальности между страницами алгебры и человеческой физиологии. Учителя, кажется, были довольны — номер 17 снова показывал результаты, решал задачи быстрее остальных и не задавал лишних вопросов. Я ходил на занятия, общался с ребятами, шутил с девочками, привычно играл на заднем дворе — и всё это время чувствовал на себе взгляды. Воспитатели смотрели с холодным любопытством, которое не предвещало ничего хорошего, дети — с опаской, смешанной с чем-то похожим на зависть. «К самому Вельяминову», — шептались за спиной, когда я проходил по коридору. — «Повезло». Повезло. Я криво усмехался этим разговорам и шел дальше, засунув руки в карманы брюк, стараясь не обращать внимания на то, как шея саднит под повязкой. Шея заживала медленно, с противным зудом, который невозможно было унять, потому что врач запретил трогать раны. Повязку сняли только на пятый день, оставив несколько аккуратных, уже затянувшихся рубцов, похожих на следы от толстых медицинских игл. Если не присматриваться, их можно было не заметить — они прятались за воротником рубашки, напоминая о себе лишь тогда, когда я поворачивал голову слишком резко. Коробка с шарфом так и стояла у стены, припорошенная серой пылью, которая потихоньку оседала на бархатной крышке. Иногда я замечал, как Макс косится на неё, когда заходит в комнату, как его взгляд задерживается на серебряной ленте, которая так и осталась небрежно брошенной поверх коробки. Но он молчал. Все молчали. Игорь делал вид, что его вообще не интересует содержимое этой странной посылки, а Семен старался даже не поворачиваться в ту сторону, будто боялся, что один взгляд на подарок вампира может навлечь беду. На девятый день, ближе к вечеру, когда за окнами уже сгущались синие сумерки, за мной пришёл пожилой воспитатель, с вечно усталым лицом и глазами, которые давно перестали что-либо выражать. — Вельяминов требует отчёта, — сказал он сухо, протягивая мне лист плотной бумаги, сложенный пополам. — Напишешь здесь. Я отправлю с курьером сегодня же. Я взял лист, развернул его и увидел вопрос, напечатанный вверху чёткими буквами: «Носишь ли ты подарок? Да / Нет». Внутри меня всё сжалось в тугой, холодный комок. Я смотрел на эти два коротких слова — «Да» и «Нет» — и чувствовал, как в груди разгорается то самое злое, упрямое пламя, которое уже однажды заставило меня бросить шарф обратно в коробку. Макс оказался прав: это была проверка. Вельяминов хотел увидеть, надену ли я его подарок, и если нет — он узнает об этом раньше, чем мы встретимся лицом к лицу. Я взял ручку, которую воспитатель положил передо мной, и без единого колебания поставил жирный, размашистый напротив слова «Нет». Не хватало продолжения: «с хрена ли?» Чернила пропитали бумагу насквозь, расплываясь в неровную кляксу, и я с каким-то мрачным удовлетворением подумал, что этот след уже нельзя будет стереть. — Всё? — спросил воспитатель, забирая лист и разглядывая мой ответ с таким выражением, будто присутствовал при подписании смертного приговора. — Всё, — ответил я, чувствуя, как голос звучит ровно и спокойно, хотя внутри всё дрожит противной дрожью. Приплыли. Нет, не опасаться трехсотлетних вампиров – надо быть тупым. А я, к сожалению, не тупой. Воспитатель посмотрел на меня долгим, странным взглядом, в котором мне померещилось что-то отдалённо похожее на жалость. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но передумал, молча развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Этой ночью я так и не сомкнул глаз. Я лежал на спине, глядя в белый потолок, который в темноте казался серым и бесконечно далёким, и слушал, как дышат соседи. Макс спал беспокойно, ворочаясь и что-то бормоча во сне, Игорь затих под одеялом, свернувшись калачиком, а Семен, кажется, тоже не спал — я слышал, как его дыхание меняло ритм каждый раз, когда я поворачивался на кровати. Я ждал. Не знал чего — то ли наказания, то ли звонка от Вельяминова, то ли просто того, что утро придёт и принесёт с собой хоть какую-то определённость. Утро пришло. И принесло с собой Вельяминова. Я проснулся не от голоса и не от того, что кто-то тряс меня за плечо. Я проснулся от холода — того особенного, липкого холода, который не имеет ничего общего с температурой воздуха и который пробирает до костей, заставляя каждый позвонок чувствовать себя обнажённым нервом. Открыв глаза, я увидел, что в комнате стоит он. Макс и Игорь не спали — точнее, они лежали с закрытыми глазами, но я видел, как напряжены их плечи, как судорожно сжаты кулаки под одеялами, как их дыхание стало слишком ровным, чтобы быть настоящим. Семен вообще не дышал, притворяясь мёртвым, и я на секунду подумал, что он, кажется, единственный из нас четверых выбрал самую разумную тактику. — Выйдите, — сказал Вельяминов негромко, но в этой тишине его голос прозвучал как раскат грома. Макс открыл глаза, и я увидел в них такой животный, первобытный страх, что у меня самого на секунду перехватило дыхание. Он посмотрел на меня, потом на вампира, стоящего у окна, и вылетел из кровати так быстро, будто койка под ним загорелась. Игорь и Семен последовали за ним даже не одеваясь — босиком, в одних трусах, не смея поднять глаз. Дверь за ними закрылась с тихим, почти издевательским щелчком. Мы остались вдвоём. — Ты не надел шарф, — сказал Вельяминов, и это даже не было вопросом. Это было утверждением, вынесенным приговором, фактом, который не требовал подтверждения. — Нет, — ответил я, медленно садясь на кровати. Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. Я заставил себя смотреть ему прямо в глаза. — Почему? — спросил он, и в этом коротком слове прозвучало столько холода, сколько не бывает даже в арктическую зиму. Я выдержал его взгляд, чувствуя, как браслет на запястье начинает нагреваться, предупреждая: ты, братец, на грани, ещё одно движение — и ток ударит, скрутит, заставит забыть, кто ты и где находишься. — Потому что я не "то, что принадлежит вам", — сказал я дословно, хотя каждое слово давалось мне с трудом, будто я выталкивал их из груди через силу. — И я не буду носить вещи, которые напоминают мне о том, что кто-то считает меня своей собственностью. Да, я сказал это. Вельяминов молчал. Секунду. Две. Десять. Двадцать. Он стоял неподвижно, как статуя, и только его глаза выдавали, что внутри него что-то происходит — зрачки то сужались до тонкой щели, то расширялись, и я понял, что он, кажется, действительно не ожидал такого ответа. Потом он сделал шаг ко мне — один единственный шаг, от которого комната будто сжалась до размеров шкатулки, а воздух стал густым, почти жидким, и дышать сделалось нечем. — Ты смелый, — сказал Вельяминов, останавливаясь в полуметре от моей кровати. — Или глупый. Я ещё не решил. — Я просто не хочу врать, — ответил я, чувствуя, как браслет нагревается сильнее, как пластик начинает жечь кожу. — Вы спросили — я ответил. Он наклонил голову, разглядывая меня так, будто я был редким экземпляром насекомого, которое случайно заползло в его дом. В его взгляде не было злости — только холодное, расчётливое любопытство. И это, буду честен, пугало меня гораздо больше, чем если бы он просто закричал или ударил. — Знаешь, что бывает с теми, кто отказывается от подарков лорда? — спросил он, и в его голосе появилась знакомая медоточивая нотка, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Догадываюсь, — сказал я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Догадываешься, — повторил он, и его губы изогнулись в усмешке, не имеющей ничего общего с улыбкой. — Ты даже не представляешь, как мало ты знаешь, Даниэль. И как много тебе предстоит узнать. Он щёлкнул пальцами — сухой, резкий звук, от которого я вздрогнул, хотя старался не подавать вида. Дверь открылась, и в комнату вошли двое — те самые пустоглазые слуги, бесшумные, как тени, и, блядь, быстрые, как змеи. Я даже не успел понять, откуда они взялись, как они уже стояли по бокам моей кровати, глядя на Вельяминова в ожидании приказа. — Одевайте, — сказал вампир, не оборачиваясь. — И ведите в машину. Они накинули на меня куртку — грубо, небрежно, застёгивая пуговицы так, что ткань впивалась в шею. Сунули ноги в кеды, даже не дав мне времени зашнуровать их как следует. Я попытался вырваться, оттолкнуть их, но браслет на запястье раскалился добела, ударил током, и моё тело обмякло, потеряв всякую способность сопротивляться. На несколько секунд я перестал чувствовать руки и ноги, мир перед глазами расплылся в цветные пятна, и я услышал голос Вельяминова, будто сквозь толстый слой ваты: — Не сопротивляйся, Даниэль. Ты делаешь хуже только себе. Меня выволокли из комнаты, протащили по коридору, спустили по лестнице. Я слышал приглушённые голоса, чьи-то всхлипы, чьё-то испуганное: «Это Дан, смотрите, это Дан», — но не мог повернуть голову, чтобы увидеть, кто говорит. Чёрный автомобиль ждал у входа — длинный, блестящий, все также похожий на гроб, который только что вынесли из похоронного бюро. Меня бросили на заднее сиденье, небрежно, как мешок с картошкой, и Вельяминов сел рядом — слишком близко, почти вплотную, так что я чувствовал его запах: сладковатый, тяжелый, от которого по обыкновению кружилась голова и к горлу подступала тошнота. — Поехали, — сказал он водителю, и машина тронулась, плавно выезжая за ворота. — Ты думал, что отказать мне – просто, — заговорил Вельяминов, пока мы медленно ехали по аллее, обсаженной старыми липами. — Ты думал, что проявишь характер, и это сойдет тебе с рук. Что я скажу: «Ах, какой упрямый мальчик, ну ладно, не хочешь носить шарф — не надо». Но я, Даниэль, не отступаю. Я слишком долго живу, чтобы позволить какому-то ребёнку указывать мне, что делать. Я молчал. Язык слушался плохо после разряда, но даже если бы он слушался отлично, мне всё равно нечего было ему сказать. Всё, что я думал, он и так знал — или догадывался. Или ему было всё равно. — Ты будешь носить шарф, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая тягучесть, которая заставляла верить, что он говорит правду, даже когда он лжёт. А он лжет. Потому что вот этот момент точно буду решать только я. — Не сегодня. Не завтра. Но будешь. Потому что я умею ждать и умею убеждать. И у меня, Даниэль, есть время. У меня его очень много. Он замолчал, и до конца поездки мы ехали в тишине — только шины шуршали по мокрому асфальту да гудел мотор, навевая тягучую, противную дремоту. Но засыпать сейчас было бы очень смело. Дом из стекла и бетона встретил меня тем же холодом, той же тишиной и теми же запахом дорогого табака. Меня провели в ту же комнату с панорамными окнами, усадили в то же кожаное кресло, которое помнило моё тело с прошлого раза. Вельяминов сел напротив, закинул ногу на ногу и долго смотрел на меня, барабаня пальцами по подлокотнику — медленно, ритмично, как метроном, отсчитывающий время до казни. — Ты не надел шарф, — сказал он снова, как будто проверял, не передумал ли я по дороге, не сломался ли под давлением в машине. — Значит, не принял мой дар. Не принял мою заботу. Я молчал, глядя куда-то в сторону окна, за которым начинался зелёный сад с идеально подстриженными кустами. — Это твой выбор, — он пожал плечами, и этот жест выглядел почти человеческим, почти обычным, будто мы обсуждали погоду или цены на рынке. — Но у каждого выбора, Даниэль, есть последствия. Ты не надел шарф — значит, тебе не нужна защита. Он встал с кресла и подошёл ко мне так быстро, что я не успел даже моргнуть. Его рука взметнулась вверх, пальцы вцепились в ворот моей рубашки — и одним резким, хлёстким движением он разорвал ткань. Пуговицы разлетелись в стороны с сухим треском, ударились о паркет, покатились под кресла, под шкаф, в щели между досками. — Люди должны видеть, кто ты есть, — сказал он, глядя на рубцы на моей шее, которые теперь ничто не скрывало. — Ты пытаешься это спрятать. Зачем? Гордость? Стыд? Или, может быть, надежда, что если никто не увидит, то этого и не случилось? — Я не ваша вещь, — повторил я, хотя голос явно сдавал чертовы позиции. — Я — это я. И никто не может меня присвоить, как какую-то вещь. — Нет, Даниэль, — сказал Вельяминов, наклоняясь так близко, что я чувствовал холод его дыхания на своей щеке. — С того момента, как ты попал в этот дом, ты перестал быть собой. Ты — номер 17. Ты — донор из белой группы. Ты — ресурс, который прошёл строгий отбор. И ты принадлежишь тому, кто тебя выбрал. А выбрал тебя я. Он выпрямился, отошёл к окну и встал там, заложив руки за спину, глядя на идеальный газон и фонтан, который бил ровной, прозрачной струёй. — Сегодня, Даниэль, ты обойдешься без воды, — сказал он, и в его голосе не было ни злорадства, ни жестокости. — Без пауз. Без перерывов. Посмотрим, как долго твоя гордость сможет терпеть боль, когда в твоих жилах не останется сил даже на то, чтобы стиснуть зубы. Меня прошиб холодный пот. Я вспомнил прошлый раз — глотки его рта, воду, паузы, которые он давал моему телу, чтобы я не отключился слишком быстро. Сейчас он собирался делать по-другому. — Зачем? — спросил я, глядя на его спину, на идеальный покрой пиджака, на светлые волосы, уложенные с безупречной небрежностью. — Что вам даст то, что я потеряю сознание через час? — Твоё смирение, — ответил он, не оборачиваясь. — Или хотя бы понимание того, что ты не контролируешь эту ситуацию. Я ее контролирую. И я решаю, когда тебе будет больно, а когда — нет. Когда ты будешь пить воду, а когда — захлёбываться собственной болью. Он повернулся, и я снова увидел его глаза — холодные, без капли жалости, без намёка на человеческое тепло. — Ты отказался от моего дара, Даниэль. Ты отказался от шарфа, который должен был тебя защищать. Теперь получишь то, что заслужил. Он подошёл ко мне, взял за подбородок — холодные, сильные пальцы впились в кожу, заставляя меня поднять голову и смотреть ему прямо в лицо. — Последний вопрос, Даниэль, — сказал он. — Я задам его только один раз. Ты наденешь шарф? Я посмотрел в его глаза. Синие, пронзительные, с вертикальными зрачками, которые расширялись, вбирая в себя цвет, готовясь к удару, к победе, к тому, чтобы сломать меня окончательно. — Нет, — сказал я. Вельяминов кивнул, будто только этого и ждал, будто мой ответ был частью его плана, его игры, его спектакля, в котором я играл роль упрямой, но обречённой жертвы. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то отдалённо похожее на удовлетворение. — Ты последователен. Это... почти похвально. Он отпустил мой подбородок, отошёл к креслу и сел в него, принимая позу человека, который собрался наблюдать за представлением — удобно, расслабленно, с видом того, который знает, что сейчас начнётся самое интересное. — Начинай, — сказал он, и я не сразу понял, что обращается он не ко мне. Из тени, которая сгущалась в углу комнаты, выступил слуга — еще один слуга с пустыми глазами, которые слились для меня в одно лицо. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе стояли два хрустальных бокала. Пустых. — Вы не будете сегодня пить? — спросил я, глядя на Вельяминова. — Сегодня — нет, — ответил он, и его губы изогнулись в улыбке, от которой мне захотелось закрыть глаза и не видеть этого зрелища никогда. — Сегодня, Даниэль, ты будешь пить. Я не понял. Слова не складывались в осмысленную картину, потому что то, что он сказал, противоречило всему, что я знал о вампирах и об этом мире. — Я не вампир, — сказал я, чувствуя, как в груди разрастается холодная, липкая пустота. — Знаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то отвратительное. — Но ты сегодня будешь пить собственную кровь, Даниэль. Из бокала. Чтобы каждый глоток напоминал тебе, что это не просто красная жидкость. Это твоя жизнь. И ты отдаёшь её мне. Меня затошнило так сильно, что к горлу подступила жёлчная, горькая волна, и я с трудом сдержал рвотный позыв. — Вы больны, — сказал я, и голос сорвался на шёпот, потому что говорить громче у меня не было сил. И несмотря на мучительную боль от браслета повторил фразу вновь, — Вы просто больны. Это не наказание. Это пытка. Бессмысленная, жестокая пытка. — Возможно, — согласился Вельяминов, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на интерес, на любопытство зоолога, который наблюдает за редким видом обезьяны. — Но это не отменяет того факта, Даниэль, что через час ты будешь умолять меня остановиться. А я не остановлюсь. Я не остановлюсь до тех пор, пока не увижу в твоих глазах то, что хочу увидеть. Он кивнул слуге, и тот подошёл ко мне, бесшумно ступая по паркету. Его руки были холодными, когда он взял мою правую руку. Я попытался вырваться, отдёрнуть руку, но браслет на запястье раскалился, ударил током, и моё тело обмякло, подчиняясь приказу, которого нельзя было ослушаться. Слуга полоснул по моему запястью чем-то острым — коротко, профессионально, точно по вене, которая была вскрыта уже сотни раз до меня. Я почувствовал, как что-то тёплое потекла по руке, собираясь в бокале, и услышал мерный, гипнотический звук капель, падающих на хрусталь. — Пей, — сказал Вельяминов. — Пей, Даниэль. Это твоё тело. Твоя кровь. Ты должен знать её вкус. Что за бред? Я смотрел, как бокал медленно наполняется алой жидкостью, как она поднимается всё выше, приближаясь к краям, и чувствовал, как мир вокруг начинает плыть, терять чёткость, распадаться на отдельные, не связанные друг с другом куски. — Я не буду, — сказал я, хотя понимал, что это вряд ли. Он заставит. И чем дольше я буду сопротивляться, тем больнее мне будет потом. — Будешь, — ответил Вельяминов спокойно, как учитель, который объясняет ученику очевидную истину. — Потому что если не будешь, Даниэль, я велю надрезать вторую конечность. А потом — третью. Четвёртую. У тебя их всего четыре — две руки, две ноги. Ты хочешь узнать, сколько крови в твоём теле? Я знаю. Примерно четыре литра. Ты потерял уже полтора. Ещё два — и ты на грани. Ещё три — и ты в коме. Ещё четыре — и тебя не спасут даже лучшие врачи, которых я могу позвать. Он не закончил фразу. И не нужно было заканчивать. Я взял бокал, стараясь держать его ровно, поднёс к губам и сделал первый глоток. Кровь была тёплой — почти горячей, солёной, с металлическим, ржавым привкусом, от которого к горлу подкатила тошнота. Она скользнула по пищеводу, упала в пустой желудок, и меня вывернуло наизнанку — но пить я не перестал, потому что понимал: если остановлюсь, он сделает хуже. — Хороший мальчик, — услышал я его голос, как сквозь толстый слой ваты. — Пей до дна, Даниэль. Не останавливайся. Я пил. Глоток за глотком, чувствуя, как кровь возвращается туда, откуда вытекла. И новая рана уже открыта, новый бокал уже наполняется, и слуга с пустыми глазами уже стоит рядом, готовый вскрыть другую вену, если первая перестанет давать достаточно. Вельяминов наблюдал. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с выражением, которое невозможно было прочитать — ни жалости, ни злорадства, ни удовлетворения. Только холодное, бесстрастное внимание учёного, который ставит эксперимент на подопытном кролике и записывает результаты в невидимый блокнот. — Интересно, — сказал он, когда я допил третий бокал и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как сознание медленно уплывает в серую, липкую пустоту. — Ты даже не плачешь. Не просишь моей милости. Я не ответил. Язык не слушался, горло саднило от металлического привкуса, и каждое движение давалось с таким трудом, будто я пытался поднять многотонный груз. — Хватит на сегодня, — сказал Вельяминов, и слуга убрал бокалы, подхватил меня под мышки, не давая упасть с кресла. — Ты меня приятно удивил. Я думал, мне придётся вливать эту кровь в тебя насильно. — Я отказался от шарфа, — выдохнул я, чувствуя, как каждое слово выходит вместе с последними остатками сил. — А не от жизни. Я не отдам свою жизнь без боя. Даже если вы заберёте всю кровь до последней капли. Вельяминов посмотрел на меня долгим, странным взглядом — и в этом взгляде было что-то, чего я не мог понять. Не уважение, нет — слишком рано для уважения. Скорее, любопытство, смешанное с чем-то похожим на признание. — Ты прав, Даниэль, — сказал он наконец, и его голос звучал тихо, почти устало. — Это разные вещи. Запомни их. И запомни этот день. Он подошёл ко мне, наклонился и прошептал почти в самое ухо — так близко, что я снова чувствовал его дыхание: — Шарф — это защита, Даниэль. Отказ от него — это война. Ты объявил мне войну, мальчик. Будь готов к тому, что я отвечу. И будь готов к тому, что моя война будет жестокой. Он выпрямился и щёлкнул пальцами. Слуга подхватил меня под мышки и потащил к выходу — грубо, небрежно, волоча ноги по паркету. — В лазарет, — сказал Вельяминов ему в спину, и его голос снова стал ледяным, не терпящим возражений. — Передай врачу пансионата: если этот мальчик умрёт, я убью всех. Начиная с него самого и заканчивая последней уборщицей в том заведении. Дверь закрылась. Я потерял сознание на лестнице, когда слуга тащил меня вниз, к выходу, где ждала чёрная машина.