Товар

Белый потолок. Запах лекарств — дезинфекции, спирта, чего-то ещё, горького и противного. Капельница в левой руке, толстая игла, входящая в вену, и тупая, ноющая боль во всём теле, будто меня переехал грузовик, сдал назад и проехался еще пару раз для верности. — О, очнулся, — раздался знакомый голос. — А я уже думал, ты решил откосить от завтрака. Рядом сидел Макс. Его глаза были красными, опухшими, как будто он плакал долго и безуспешно пытался скрыть это от других. Но сейчас он смотрел на меня спокойно, с той странной серьёзностью, которая появляется у детей, когда они видят слишком много того, что видеть не должны. — Откосить от завтрака – это идея, — прохрипел я, чувствуя, как горло саднит от металлического привкуса, который никак не хотел исчезать. — Скажи воспитателям, что я теперь на диете. Кровяной. Эксклюзивной. Макс не засмеялся. Вообще никак не отреагировал. Только посмотрел на меня взглядом, которым смотрят на человека, который шутит на собственных похоронах. — Ты еще дышишь, — сказал он вместо этого, и в его голосе прозвучало такое облегчение, будто он сам только что выбрался из могилы. — Ага, — ответил я, и попытался улыбнуться, но губы не слушались, так что получилось какое-то кривое, жалкое подобие усмешки. — Вельяминов, видите ли, против летального исхода. Говорит, это малоэффективно. Макс молчал, и я понял, что он не знает, как реагировать. Он просто сидел на краю моей койки, сжимая край простыни так, что костяшки пальцев побелели. — Шарф, — начал он и замолчал, будто боялся закончить фразу. — Не надену, — сказал я, и даже сквозь слабость в голосе прозвучало упрямство, которое, видимо, и привело меня сюда. — Дан... — Макс, — перебил я, чувствуя, как в груди разгорается что-то тёплое и злое одновременно. — Если я надену этот шарф, я перестану быть собой. А если я не буду собой, то какой смысл во всём этом? Макс опустил глаза, по его щеке скатилась одна слеза — медленно, неохотно, будто сама не хотела падать. Ну что за эмпатичный ребенок... — Ты мог умереть, — сказал он тихо. — Врач сказал, ты был на грани. Ещё немного — и они бы не успели. — Но успели же, — я попытался пожать плечами и тут же пожалел об этом — всё тело пронзила острая, дергающая боль. — Значит, не судьба. Вельяминов не хочет моей смерти. Ему со мной весело.  — Ты говоришь так, будто это игра, — Макс поднял на меня глаза. — А что это? — спросил я. В моём голосе прозвучала та дерзость, которую Вельяминов, черт он этакий, ненавидел и поощрял одновременно. — Он пьёт мою кровь, я строю из себя героя. Он дарит мне шарф, я его швыряю в угол. Он заставляет меня пить собственную кровь, я... ладно, это было отвратительно, спорить не буду. Но я выжил. И знаешь что, Макс? Макс молчал, и я продолжил: — Я всё равно не надену этот шарф. Даже если он привезёт сотню. Даже если приедет сам и завяжет его у меня на шее. Даже если убьёт меня за это. Потому что иногда, Макс, единственное, что у человека остаётся — это его «нет». И если сказать «да», то назад дороги нет. Макс смотрел на меня долго, очень долго. Выражение его лица переходило от отчаяния к удивлению, от удивления к чему-то, похожему на восхищение. — Ты сумасшедший, — сказал он наконец. — Это уже установленный факт, — согласился я, и на этот раз улыбка получилась почти настоящей. — Врачи подтвердят. Если спросишь. — Я серьёзно, Дан, — Макс наклонился ближе, понижая голос до шёпота. — Вельяминов не привык, чтобы ему перечили. Он может... он может сделать с тобой что угодно. А ты один. У тебя никого нет. — Есть вы, — сказал я и улыбнулся, — У нас всегда есть мы друг у друга. Только мы. Макс моргнул, и я увидел, как его глаза снова наполняются влагой. — Мы тебя прикроем, — сказал он твёрдо, и в этом «прикроем» было столько решимости, будто он собирался идти воевать с армией вампиров с голыми руками. — Чем сможем. То, как он прошлым утром улепетывал от Вельяминова, я решил не напоминать. — Ты и меня прикроешь? — раздался голос от двери. Мы оба обернулись. В дверях стоял Игорь — бледный, взъерошенный, в пижаме, которая была ему мала на размер. За его спиной маячил Семен, который, как обычно, молчал и смотрел куда-то в пол. — Вас всех прикроем, — усмехнулся Макс, но в его усмешке не было веселья. И тут же добавил, сбавляя обороты: — В смысле, будем держаться вместе. Как-никак, одна комната. Семен молча подошёл к моей койке, молча посмотрел на капельницу, на моё лицо, на повязки на руках. Потом молча развернулся и вышел. Мы переглянулись. — Он просто... — начал Макс. — Я знаю, — перебил я. — Он просто Семен. Через пять минут Семен вернулся. В руках он держал стакан воды и пачку печенья — тех, которые давали в столовой на полдник. — Пей, — сказал он, ставя стакан на тумбочку. — И ешь. Вельяминов сказал, что через неделю приедет снова. Тебе нужны силы. Я посмотрел на стакан, потом на Семена. В его голосе не было страха — только усталая, горькая забота, будто он уже прошёл через всё это и знал, что другого выхода нет. — Спасибо, — сказал я. Семен кивнул и отошёл к окну, встал там, глядя на улицу, где весеннее солнце заливало светом ещё голые деревья. Вода была холодной, почти ледяной, и она скользнула по горлу, смывая металлический привкус крови, который, казалось, въелся в нёбо навсегда. — Вельяминов сказал, — снова заговорил Семен, не оборачиваясь, — что в следующий раз привезёт новый шарф. Другого цвета. Я усмехнулся, чуть не поперхнувшись водой. — Пусть везёт. Коллекцию соберу, – я дернул головой в сторону Игоря, — Подарю Игорю на день рождения. — Мне не надо, — испуганно сказал он. — А тебя никто и не спрашивает, — ответил я, и в моём голосе прозвучал смех. Макс покачал головой, и в этом жесте было столько обречённости, будто он уже видел, чем всё это кончится, но решил не вмешиваться. — Ты ненормальный, Дан, — сказал он. — Это ты уже говорил, — я отставил стакан и откинулся на подушку, чувствуя, как капельница продолжает свою работу, возвращая меня в строй. — И, скорее всего, ты прав. Но... — Что? — спросил Макс. — Если быть ненормальным — значит не надевать шарф, когда тебе приказывает вампир, то я, наверное, останусь ненормальным до конца своих дней. Которых, если верить Вельяминову, у меня осталось не так много. В комнате после этих слов повисла тишина. — Он не убьёт тебя, — сказал Семен, не оборачиваясь. — Откуда такая уверенность? — спросил я, глядя на его спину. — Потому что ты ему интересен, — ответил Семен. — А интересных не убивают. Их... коллекционируют. Я посмотрел на потолок, на белёную известку, на трещину, которая тянулась от люстры к углу, и подумал о том, что Семен, кажется, знает об этом гораздо больше, чем говорит. — Коллекционируют, значит, — повторил я. — Ну что ж. Буду самым упрямым экспонатом в его коллекции. Макс вздохнул. — Ты неисправим. — Это комплимент? — спросил я. — Это диагноз, — ответил Макс, и в его голосе впервые за всё это время прозвучало что-то похожее на улыбку. Я закрыл глаза и почувствовал, как усталость наваливается с новой силой, смешиваясь с той странной, почти пьянящей эйфорией, которая приходит, когда понимаешь: ты выжил. Ты выстоял. И даже если Вельяминов приедет через неделю с новым шарфом, с новыми требованиями, с новыми идеями пыток, я всё равно скажу «нет». Потому что иногда единственное, что остаётся у человека — это его «нет». И это, чёрт возьми, больше, чем ничего. Я провалился в сон без сновидений, удовлетворенный своим решением. Пусть Вельяминов думает, что победил. Пусть тешит своё вампирское самолюбие. Я знал правду: он не получил того, чего хотел. Я не надел шарф. И я не стал и не хотел становиться его вещью. И пока во мне теплится это «нет», я остаюсь собой. *** Первые два дня после лазарета я почти не вставал с кровати. Организм бунтовал: кружилась голова, подташнивало от любого резкого движения, а во рту до сих пор стоял металлический привкус, который никак не хотел исчезать, сколько я ни чистил зубы. — Ты выглядишь как овощ, — сказал Игорь, заходя в комнату и видя меня, распластанного на кровати с книгой на груди. — Спасибо, ты очень поддерживаешь, — ответил я, не открывая глаз. — Какой именно овощ? Морковка? Огурец? Я бы хотел быть огурцом. — Ты бредишь, — констатировал Игорь. — Возможно, — согласился я. — Но это не отменяет моего желания хрустеть. На четвёртый день я решил, что достаточно отлёживался, и отправился в столовую. В столовой было шумно, как всегда.  Дети смеялись, болтали, стучали ложками по тарелкам, и этот обычный, почти мирный гул действовал на меня успокаивающе.  Я взял поднос, наложил себе каши — серую и противную, которую за глаза называли «завтрак героя» — и уже собирался идти к своему обычному месту, когда заметил, что за столиком у окна сидят Габриэла и Дебора. И смотрят в мою сторону. — Дан, иди к нам, — позвала Дебора, помахав рукой. — Мы тебя не съедим. — Это вряд ли, — пробормотал я, направляясь к ним. Габриэла смотрела на меня серьёзно, без лёгкой усмешки, которая обычно играла на её губах. Дебора, наоборот, улыбалась, но улыбка выходила натянутой, будто она боялась, что я могу разбиться от одного неловкого слова. — Ты как? — спросила Габриэла, когда я сел. — Выглядишь... — Как после хорошей драки, — перебил я. — С тем, кто явно был тяжелее меня. — Мы слышали про Вельяминова, — сказала Дебора, понижая голос. — Про то, что он... — Не надо, — перебил я мягко. — Давайте лучше поговорим о погоде. Или о том, почему каша в столовой напоминает строительный материал. Дебора нахмурилась, но замолчала.  — Дан, мы волнуемся за тебя, — сказала она. — Все волнуются. — Пусть не волнуются, — ответил я. — Я жив. И, если честно, почти здоров. — Ты пил свою кровь, — сказала Габриэла, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Мы знаем.  Я почувствовал, как внутри всё сжимается, и металлический привкус, который я надеялся забыть, снова появился во рту. Блядь. — Да, — сказал я, глядя в тарелку. — Пил. — И как это? — спросила Дебора, в её голосе не было любопытства — только тихий ужас. — Отвратительно, — ответил я. — Металл, соль, и ещё что-то, от чего хочется блевать. Не рекомендую. Но со мной все хорошо. — Врач сказала, что ты получил после этого сильное отравление, — тихо добавила Габриэла. — Что твоя печень не справилась, что тебя тошнило даже во сне, что ты бредил. Я поморщился, вспоминая сны, которые мне снились — липкие, страшные, полные кое-кого. — Да, было дело, — сказал я. — Но я же выжил. Значит, организм справился. — Справился? — Габриэла повысила голос, и я впервые увидел её почти злой. — Ты три дня не мог есть нормальную еду, тебя выворачивало от одного запаха мяса, и ты пил воду литрами, потому что всё время хотелось пить. Это не «справился». Это «едва не откинулся». — Поэтично, — заметил я.  — Не шути, — сказала она. — Пожалуйста, просто не шути. Я замолчал. Впервые за всё время мне действительно не хотелось шутить. Дебора положила свою ладонь поверх моей — тёплую, мягкую, почти материнскую. — Ты не один, — сказала она. — Запомни это. Что бы ни случилось, ты не один. — Я знаю, — ответил я, и голос мой прозвучал хрипло. — Спасибо. Психика у меня все-таки еще не совсем окрепла после пережитого... Габриэла вздохнула, и её лицо наконец смягчилось. — Ты дурак, Дан, — сказала она. — Но дурак, за которого мы переживаем. Мы доели кашу в молчании. Я чувствовал на себе взгляды других детей — любопытные, испуганные, восхищённые.  Когда я вставал из-за стола, чтобы унести поднос, Габриэла вдруг сказала: — Дан, а шарф? Тот, который прислал Вельяминов. Ты его так и не надел? Вот же ж сарафанное радио... — Нет, — ответил я. — И не надену. — Почему? — спросила Дебора. Я посмотрел на них обеих — на Габриэлу с её серьёзными глазами, на Добору с её веснушками и испуганной улыбкой. — Потому что если я надену этот шарф, — сказал я и повторил то, что уже говорил Максу, — то перестану быть собой. А я, знаете ли, привык к себе.  Габриэла покачала головой, но в её глазах мелькнуло какая-то искра. — Ты странный, — сказала она. — Я знаю, — ответил я.  Я унёс поднос, чувствуя, как металлический привкус снова появляется во рту, смешиваясь с чем-то горьким и противным. Но я не обращал на него внимания. Потому что я был жив.  На остальное — плевать. Но вопрос оставался открытым: надолго ли?