Товар

Я потихоньку восстанавливался морально. Это было даже сложнее, чем физическое восстановление — с металлическим привкусом во рту я уже как-то научился жить, а вот с тем, что внутри меня поселился холодный, липкий страх, приходилось бороться каждый день. Я боролся привычным способом — шутками, дурачеством, играми. После занятий, во время обеденных прогулок, когда воспитатели выпускали нас на час погулять по двору, я снова начал развлекать младших. Придумал новую игру. Назвал её «Крокодил в вампирском замке». Правила были простыми: один из детей изображал вампира — медленного, важного, с руками, сложенными на груди, и с самым напыщенным видом, на который только был способен восьмилетний ребёнок. Остальные должны были пробраться мимо него, не попавшись, а если попадались — замереть и изображать «жертву» с максимально драматичным выражением лица. Вампир, в свою очередь, должен был обойти жертву, посмотреть на неё свысока, а потом... чихнуть. Громко, неожиданно, после чего жертва «оживала» и убегала, а вампир делал вид, что страшно разочарован. Дети визжали от восторга. — Дан, а почему вампир должен чихать? — спросил маленький Дима, когда я объяснял правила в четвёртый раз. — Потому что у вампиров аллергия на храбрых детей, — ответил я с серьёзным лицом. — Как только видят такого — сразу начинают чихать. Так что, если вы не хотите, чтобы вас поймали, будьте очень храбрыми. — А если я буду храбрым, он точно чихнёт? — спросила Лена, округлив глаза. — Гарантирую, — сказал я. — Я знаю, о чём говорю. У меня большой опыт общения с вампирами. Дети захихикали, и игра началась. Я смотрел, как они бегают по двору, изображают вампиров с важными лицами, падают в обморок с театральными вздохами и потом со смехом убегают от «чихающего» кровопийцы. На душе становилось легче. Не потому, что я забывал о Вельяминове — о нём я не забывал ни на минуту. А потому, что в эти моменты я чувствовал себя нужным. Не номером 17, не ресурсом, не «экспонатом» из коллекции старого вампира. Даже воспитатели не мешали. Наверное, потому что младшие перестали плакать по ночам и реже просились к родителям. А может, потому что им было всё равно. Главное, что дети были заняты и не устраивали бунтов. На вечерней прогулке, когда солнце уже садилось за деревья и двор заливал оранжевый свет, я взял гитару. Гитара была старой, с потрескавшимся грифом и двумя натянутыми кое-как струнами, но она звучала, и этого было достаточно. Я сел на скамейку у забора, ударил по струнам и затянул любимую песню — глупую, смешную, про то, как воробей пытался украсть у кота сосиску, а потом они подрались, и сосиску съела собака. Дети собрались вокруг, кто-то хихикал, кто-то подпевал. Я играл и чувствовал, как напряжение уходит, как мышцы расслабляются, как в груди становится теплее. Песня была дурацкой, но именно такой она и нужна была сейчас — глупой, весёлой, не имеющей ничего общего с вампирами, кровью и человеческим фаршем. — Дан, спой ещё! — крикнула Лена, когда я закончил. — Ещё! Ещё! — подхватили остальные. — Ладно, — сказал я, ударяя по струнам. — Но следующая будет про ёжика, который заблудился в магазине игрушек. Тоже смешная, обещаю. И я запел, чувствуя, как улыбка сама появляется на лице — не кривая, не вымученная, а настоящая. Оставшиеся три дня протекли спокойно. На удивление спокойно. Никто не приходил, не вызывал, не присылал записок и не требовал отчётов. Я ходил на занятия, болтал с ребятами, играл в футбол, придумывал новые правила для «Крокодила в вампирском замке» (теперь вампир мог не только чихать, но и икать, что вызывало у детей ещё больший восторг). Макс перестал смотреть на меня с постоянным ужасом в глазах. Игорь снова начал шутить. Даже Семен однажды улыбнулся — я видел краем глаза, когда рассказывал про то, как Вельяминов, наверное, будет выглядеть, если его заставить чихать посреди торжественного ужина. Но спокойствие это было обманчивым. Я знал. Как знают звери, что перед грозой становится слишком тихо. На четвёртый день после разговора в столовой, когда я сидел на подоконнике в коридоре и листал учебник по биологии, за мной пришли. — Даниэль, — голос воспитателя звучал ровно, как всегда. — Собирайся. За тобой приехала машина. Я закрыл учебник. — Уже? — Лорд Вельяминов ждёт, — ответили мне. — У тебя десять минут. Я кивнул и пошёл в комнату. Макс сидел на кровати и смотрел на меня так, будто я уже был покойником. — Дан, — начал он. — Не надо, — перебил я. — Всё будет хорошо. Или плохо. Но это будет. — Ты не надел шарф, — сказал Макс. — Он увидит. Недавно пришел обещанный шарф "другого цвета", но он лежал на том же месте, что и старый. — Я и не собираюсь его надевать, — ответил я, натягивая куртку. — Идиотская тряпка. — Дан... — Макс, — я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Если я сейчас надену этот шарф, то всё, что было раньше — вся моя борьба, вся пролитая мною кровь — потеряет смысл. Ты понимаешь? Макс молчал. — Я не надену его, — повторил я. — Ни сегодня, ни завтра, ни через год. Даже если он убьёт меня. — Не говори так, — прошептал Макс. — Ладно, — я усмехнулся. — Не буду. Я вышел в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными. Но я шёл. Потому что выбора у меня не было. Вообще. Внизу у входа стояла чёрная машина. Длинная, блестящая, похожая на катафалк. Дверца была открыта, и внутри, на заднем сиденье, уже кто-то сидел. Я подошёл ближе. Не говорите, что это... Вельяминов. Черт. Нет. Тут надо поминать Бога, черт уже здесь. Он приехал сам. Глаза скользнули по моей шее. — Садись, Даниэль, — сказал он, в его голосе не было ни угрозы, ни обещания скорой смерти, но меня продрало. — У нас будет долгий разговор. Я сел рядом с ним, в машине удушающе висел его запах. Тяжёлый, замораживающий. Дверца закрылась, и машина тронулась. Шарф так и остался лежать в коробке у стены. Я не надел его. И не надену никогда.