Товар

Машина ехала по тёмной аллее. Я смотрел в окно на деревья, которые проплывали мимо, чем-то напоминая мне призраков. Вельяминов сидел рядом: слишком близко, слишком тихо, и от этого его молчание давило только сильнее. Я думал. Думал о том, что произошло в прошлый раз. Как меня выворачивало наизнанку, о лазарете, о капельнице, о словах врача: «Ещё немного — и мы бы не успели». Думал о том, что Макс прав. Что Семен прав. Что Габриэла права.  Что играть в героя, который умирает, но не сдаётся, — это красиво только в книжках. А я не хотел умирать. Не хотел, чтобы моё тело выносили из этого дома в чёрном мешке, чтобы Макс плакал, а Игорь не мог смотреть на мою кровать, а Семен молчал ещё больше, чем обычно. Я не хотел воевать с Вельяминовым. Не потому, что боялся.  Или нет, боялся, но не только.  А потому, что проигравшим будет только один. И гадать не надо - кто. И не надо показывать на меня пальцем. Вельяминов. Старый, слишком умный, жестокий в своем равнодушии к другим, и что ужаснее всего – терпеливый. Он мог ждать годами, десятилетиями. А у меня в запасе было только одно — моя жизнь, и каждое столкновение с ним забирало часть этой жизни. Я понял это, когда лежал в лазарете и слушал, как капает капельница. Я понял это, когда смотрел в глаза Максу, а он смотрел на меня так, будто я уже был для него трупом. Я понял это, когда играл с младшими во дворе и чувствовал, как кружится голова от любого резкого движения. Бессмысленное упрямство — это игра в один конец. Вельяминов будет гнуть свою линию, потому что он не умеет иначе.  А я умру, но не сдамся.  Нужно было искать компромисс. — Лорд Вельяминов, — сказал я, не глядя на него. Голос звучал ровно, хотя внутри, честно скажу, всё дрожало. Он повернул голову. Я почувствовал его взгляд на своём лице. — Я не хочу с вами воевать, — продолжил я, наступая обеими ногами на собственное упрямство. — Это... бессмысленно. Вы сильнее, старше, у вас больше власти. Я это понимаю. Вельяминов молчал. — Но шарф, — сказал я, — шарф для меня - это не подарок. Не защита. Не забота. Для меня он как удавка. Каждый раз, когда я на него смотрю, я чувствую, что вы, простите за дерзость, меня душите. Не руками – а вот этим. Я замолчал, подбирая слова. — Я не хочу быть вашим врагом, — сказал я тихо. — Но я не могу быть вашей вещью. Если вы хотите, чтобы я что-то носил, пусть это будет что-то другое. Не шарф. Что угодно. Запонки. Ремень. Браслет. Только не шарф. Вельяминов долго молчал. Я чувствовал, как он смотрит на меня. Изучает, оценивает, взвешивает. Потом он произнёс: — Ты просишь компромисса. Это был не вопрос. Я кивнул, но на всякий случай произнес вслух: — Да, — ответил я. — Прошу. — А что ты предлагаешь взамен? — спросил он, и в его голосе появилось что-то, похожее на любопытство. Машина - йок, деньги - йок... Вот чего он хочет от тринадцатилетнего пацана, а? — Я не знаю, — честно ответил я, пытаясь не выливать собственные истерические комментарии на вампира. — Но я готов это обсуждать. Я не буду больше бросать ваши подарки в угол. Я не буду отказываться от них с порога. Но шарф... шарф, простите, не могу. Не потому, что я упрямый идиот. А потому, что для меня это слишком... личное. Слишком похоже на ошейник. Вельяминов коротко усмехнулся, без тепла. — Ошейник, — повторил он. — Ты сравниваешь мой подарок с ошейником? — Сравниваю, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что он напоминает мне, "кому я принадлежу". Потому что вы прислали его с запиской: «Люди не должны видеть то, что принадлежит мне». Вы сами назвали меня своей вещью. Не человеком. Не ребёнком. А вещью. Вельяминов смотрел на меня долго, очень долго. Я видел, как его зрачки сужаются и расширяются, как он обдумывает мои слова, взвешивает каждое из них. — Ты смелый, — сказал он наконец. — Я устал... бояться, — ответил я.  Он молчал. — Я пил свою кровь, — начал я, и мой голос дрогнул от подступившего вкуса железа. — Вы знаете, что после этого меня три дня тошнило? Что врачи сказали, что я мог умереть не от потери крови, а от отравления? — Знаю, — сказал Вельяминов, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на... не раскаяние, нет. Даже не знаю, как описать. Негодование? — Я не хочу умирать, — сказал я просто. — Я не хочу, чтобы вы меня ломали. Я не хочу играть в игры, в которых нет победителей. Я хочу... хочу, чтобы мы нашли способ существовать рядом. Вельяминов отвернулся к окну. Я видел его профиль — острый, бледный, почти прозрачный в свете фонарей. Но внушающий при этом почти физический страх. — Что ты предлагаешь? — спросил он, не глядя на меня. — Запонки, — сказал я. — Или браслет. Что-то, что не душит. Что-то, что не заставляет меня чувствовать себя скотиной, которую пометили клеймом. — Запонки, — повторил Вельяминов, и в его голосе появилась насмешка. — Ты понимаешь, что это тоже символ? Тоже метка? — Понимаю, — ответил я. — Но они не душат. И не привлекают внимания. Я смогу их носить. Честно. Без внутреннего протеста. Вельяминов замолчал. Машина ехала по тёмной дороге, и я смотрел на огни, которые мелькали за окном, и думал о том, что сейчас решится моя судьба. Не в тот момент, когда он будет пить мою кровь. А в этот.  — Ты попросил компромисса, — сказал он наконец. — Но компромисс — это когда обе стороны уступают. Что уступаешь ты? — Я перестану бросать ваши подарки в угол, — сказал я честно. — Я перестану говорить «нет» на каждое ваше предложение. Я буду... я буду пытаться. Не ломаться, но гнуться. Насколько смогу. Вельяминов посмотрел на меня. — Ты не надел шарф, — сказал он. Я понял, что речь про тот, который был прислан вслед за прошлым. — Ты даже не примерил его. Ты бросил его в коробку и забыл. И теперь ты говоришь, что готов к компромиссу? — Я готов к компромиссу, потому что понял, что война с вами – это смерть, — ответил я. — Моя смерть. А я не хочу умирать. Не сейчас. Не так. Он долго смотрел на меня. Я выдержал этот взгляд. — Хорошо, — сказал Вельяминов. — Я подумаю над твоими словами. — Спасибо, — ответил я. Он отвернулся к окну, и до конца поездки мы ехали в тишине. Я смотрел на его профиль и думал о том, что, возможно, сегодня я не умру.  Ключевое слово – возможно. Машина остановилась у знакомого дома из стекла и бетона.  Вельяминов вышел первым, даже не взглянув на меня, и я последовал за ним, чувствуя, как земля почти обжигает ступни. Внутри было тихо и холодно, как всегда. Те же пустоглазые слуги, замирающие в почтительных поклонах. Меня провели в знакомую комнату с панорамными окнами. Вельяминов сел в кресло, закинул ногу на ногу и долго смотрел на меня, пока я стоял посередине комнаты, не зная, куда деть руки. — Садись, — сказал он наконец, кивнув на кожаное кресло напротив. Я сел. Сердце колотилось где-то в горле, но я старался дышать ровно. — Ты просил компромисса, — заговорил Вельяминов, и в его голосе не было ни тепла, ни угрозы. — Ты сказал, что не хочешь воевать. Что устал. И что шарф для тебя – удавка. Я молчал, глядя ему в глаза. — Я подумал над твоими словами, — продолжил он. — И решил... попробовать. Но сначала, Даниэль, ты должен понять одну вещь. Он подался вперёд, и воздух в комнате будто сгустился. — Компромисс – это не твоя победа, – жестко бросил он, — Это не значит, что ты можешь диктовать мне условия. Компромисс — это то, что я тебе разрешаю. Потому что я так хочу. Потому что ты меня заинтересовал. Но если ты думаешь, что твои слова что-то изменили... Он не закончил фразу.  — Сегодня, Даниэль, — сказал Вельяминов, и в его голосе появилась та самая тягучая нотка, от которой у меня холодело все внутри, — ты будешь платить за свою дерзость. Собственной кровью. Нет. «Надо было, блядь, выпрыгивать из той машины», – мелькнула мысль. Я просто не переживу этот опыт еще раз. Он встал и медленно обошёл кресло, в котором я сидел, как хищник, обходящий добычу перед броском. — Ты сказал, что шарф душит тебя. Что ты не можешь его носить, потому что чувствуешь себя скотиной с клеймом. Он остановился за моей спиной, и я почувствовал его холодное дыхание на своей шее. — Сегодня я покажу тебе, что такое настоящая удавка. Не кусок ткани. А моя воля. Моя власть. Моя жажда, которую ты не сможешь остановить ни одним «нет». Он щёлкнул пальцами, и слуги подхватили меня под руки, поднимая с кресла. Я попытался вырваться, но браслет на запястье раскалился, ударил током, и тело обмякло, теряя способность сопротивляться. Меня перенесли на диван, помню, именно на нем лежал в прошлый раз, теряя сознание от потери крови. Вельяминов сел рядом, слишком близко (я следил за его движениями), и его рука легла мне на плечо — холодная, тяжёлая, не терпящая возражений. — Ты хотел компромисса, Даниэль, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Я дам тебе компромисс. Я покажу свое благоволение к тебе. Ты не будешь пить свою кровь. Ты не будешь делать ничего, кроме одного — лежать и терпеть. Он наклонился, и я почувствовал его дыхание на своей шее — там, где ещё не зажили старые раны. — Но сегодня, — прошептал он, — я не буду давать тебе воды. Не буду делать паузы. Не буду смотреть на твоё состояние. Сегодня я буду пить, пока сам не решу остановиться. Я попытался отодвинуться, но его рука сжала моё плечо сильнее, и браслет снова нагрелся, предупреждая: ни шагу дальше. — Зачем? — прошептал я, чувствуя, как осточертелый страх сжимает горло. — Затем, — ответил Вельяминов, и в его голосе я не услышал ни грамма злости, — чтобы ты запомнил: твоё тело принадлежит мне. Твоя кровь — мне. Твоя жизнь — мне. И каждый раз, когда ты будешь смотреть на мой подарок, ты будешь вспоминать эту ночь. И будешь благодарен за то, что я дарю тебе свою защиту, вместо того, чтобы забрать всё до капли и... выбросить. Он придвинулся ближе, и я почувствовал холод его пальцев на своей шее — они скользнули по рубцам, по ещё не зажившей коже, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения. — Ты просил компромисса, — повторил он. — Ты его получишь. Но сначала – наказание. Потому что ты бросил мой дар в угол. Потому что ты посмел назвать его удавкой. Потому что ты забыл, кто здесь решает, а кто подчиняется. Он наклонился, и я закрыл глаза. Укус был не таким, как в прошлый раз. В прошлый раз он, оказывается, действовал аккуратно, даже когда надкусывал кожу.  Сейчас всё было иначе. Его зубы вонзились в мою шею резко, глубоко, без всякой подготовки. Я вскрикнул — не смог сдержаться, и этот крик ударился о стены, замер где-то под высоким потолком. Сжал зубами язык так, чтобы ни один звук больше не вырвался. Чтобы не доставлять кое-кому удовольствия. Он пил жадно, быстро, не отрываясь. Я чувствовал, как кровь выходит из меня мощным потоком, как сердце пытается компенсировать потерю, бьётся быстрее, почти лихорадочно. Вельяминов пил и пил, и я слышал его глотки, будто он пил обычную воду из стакана. Меня передергивало от этих звуков. И разрывало от боли. В прямом смысле этого слова. — Пожалуйста, — шепотом (голос пропал) попросил я – от меня, блядь, не убудет, сейчас сдохну ведь, когда он на секунду оторвался, чтобы перевести дыхание. — Остановитесь. Я знаю, что перегнул палку, но не настолько. — Нет, — ответил он просто и снова вонзился в мою шею — в то же место, расширяя рану, заставляя кровь течь быстрее. Я почувствовал, как немеют пальцы. Мир перед глазами начал темнеть, сужаться до маленькой точки света. — Не смей отключаться, — услышал я его голос, будто сквозь толстый слой ваты. — Я не разрешал. Он укусил снова — в другое место, выше, ближе к уху. Боль была настолько острой, режущей, что она вернула меня в сознание, заставила дышать, заставила чувствовать каждую секунду этой пытки. — Сколько ещё? — произнес я, не понимая, говорю ли вслух или просто думаю. — Столько, сколько я захочу, — ответил он. Он пил дальше, и я слышал, как его дыхание становится глубже, ровнее — насыщение делало своё дело.  Я потерял счёт времени. Может быть, прошёл час. Может быть, два. Может быть, вся ночь. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и считал сколько примерно мне осталось жить. Считал недолго. — Остановитесь, — сказал я в какой-то момент снова, уже не надеясь на ответ. — Я сейчас, правда, умру. — Не умрёшь, — ответил Вельяминов, я почувствовал, как его язык касается раны, зализывая её, останавливая кровь. — Я не позволю. Он оторвался от моей шеи и посмотрел на меня. Его глаза были сытыми, довольными, но в них не было ни капли жалости. А вот холодное удовлетворение хищника, который получил своё, сколько хотите. — Ты жив. Пока. Цени это, — сказал он. — Я бы поспорил, — ответил я шепотом, чувствуя себя чертовски плохо. Его глаза нехорошо блеснули, и я благоразумно продолжил, — Но лучше все-таки промолчу. Горло саднило, и попытка приподняться (это лёжеупадническое положение почти добивало) не увенчалась успехом. Вельяминов взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Запомни эту ночь, Даниэль, — сказал он. — Запомни, как я пил твою кровь, а ты не мог ничего сделать. Запомни, как ты просил о пощаде, а я не остановился. И в следующий раз, когда я пришлю тебе подарок, ты наденешь его. Потому что будешь знать: подарок — это милосердие. А то, что было сегодня — его отсутствие. Он убрал руку так, что мой подбородок дернулся в сторону и шея взорвалась болью, новые раны начали кровоточить. Он ушел. Я упал на диван от слабости. И отключился.