Товар

Следующие три дня я провёл в лазарете под капельницей и пристальным наблюдением врача, которая, кажется, уже мысленно готовила для меня отдельную палату с именной табличкой. Шея болела, голова кружилась, и каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной вставали синие зрачки Вельяминова, расширяющиеся от насыщения. Но физическая боль была не самой страшной. Страшнее было то, что происходило у меня в голове. Я лежал на койке, смотрел в белый потолок и думал. Думал о побеге. Эта мысль пришла не вдруг — она копилась во мне с того самого дня, как я открыл глаза в этом теле и увидел над собой чужой потолок. Но раньше она была где-то на задворках сознания, тихая, почти несмелая. Теперь же она вырвалась наружу, заполнила собой всё свободное пространство, и я понял, что просто обязан попытаться. Не потому, что верил в успех. А потому, что не попробовать было нельзя. На четвёртый день, когда меня выпустили из лазарета и разрешили ходить на занятия, я принялся изучать территорию. Не спеша, без лишней суеты, делая вид, что просто гуляю или ищу закатившийся мяч. На заднем дворе я насчитал три выхода: главные ворота, через которые заезжали машины, маленькую калитку с северной стороны, которую использовали сотрудники, и аварийный выход из кухни, выходящий прямо в переулок. Все они были под камерами. Все они были под замками. У главных ворот всегда дежурил охранник — здоровенный мужчина с вечно сонным лицом. У него висела рация и что-то ещё, похожее на электрошокер. У калитки охранников не было, но я заметил датчики движения и магнитные замки, которые открывались только с электронной карты. Я видел такую карту у воспитательницы, когда она выходила курить. Белый пластик, синяя полоска, никаких опознавательных знаков. Я начал считать сотрудников. Воспитатели — двенадцать человек. Шесть мужчин, шесть женщин. Работали посменно: день, ночь, два выходных. Охранников — четверо. Двое днём, двое ночью. Дневные не вызывали страха. А вот от ночных целым вряд ли можно было уйти: они ходили по периметру, светили фонариками, водили собак, на которых висели устрашающие намордники. Повара — трое. Я их видел утром, днём и вечером. Они появлялись только к еде и исчезали сразу после того, как мы заканчивали мыть тарелки. Уборщицы — пять женщин. Приходили утром, уходили вечером. С ними можно было не считаться — они не оставались на ночь, не имели ключей, не включали сигнализацию. Медперсонал — врач и две медсестры. Двадцать шесть человек. Двадцать шесть человек, которые следили за нами, контролировали нас, кормили, лечили, наказывали. Двадцать шесть человек между мной и свободой. Но даже если бы я каким-то чудом миновал их всех — даже если бы перелез через забор, отключил камеры, обошёл охранников, — что дальше? Я думал об этом ночью, когда все спали. Я прокручивал в голове маршруты, которые успел выучить за полгода. Интернат стоял на окраине небольшого города. До центра — сорок минут пешком или пятнадцать на автобусе, если поймать его на трассе. Автобусы ходили раз в час, и водители наверняка знали, что рядом — интернат для «особенных» детей. Наверняка у них был приказ: если увидишь ребёнка без сопровождения взрослых — звони. Разговоры персонала, складываемые в течение моего пребывания здесь, очень облегчили жизнь. Вокзал. Поезд. Деньги — которых не было. Документы — которые также отсутствовали. Только браслет на руке, который светился в темноте и бил током, если кто-то посторонний пытался его снять. Я представлял, как захожу в полицию. Как рассказываю первому попавшемуся сотруднику свою биографию. Как дежурный смотрит на меня, на браслет, на моё лицо. Как медленно набирает номер. И через час за мной приезжает чёрная машина с тонированными стёклами. И если вы думаете, что меня останавливали вот эти мысли, то разочарую. Я намного больше практик, чем теоретик. Я просто держал в голове разговор, который случайно подслушал в коридоре, когда шел обновлять бинты. Двое воспитателей говорили о новенькой девочке, которую привезли неделю назад. Она плакала, просилась к маме, пыталась уйти. И один из воспитателей сказал тогда фразу, которая врезалась мне в память: — Привыкнет. Они все привыкают. А если нет — родители сами приведут обратно. Они же заплатили за место. Не захотят терять такие деньги. Родители. Я не знал своих родителей — не в этой жизни, не в этом теле. Я очнулся в интернате с чужим лицом, чужими глазами, чужим прошлым. Меня никто не искал. Никто не звонил. Никто не приезжал на свидания, которые здесь устраивали раз в месяц для самых послушных детей. Но я знал, что многие дети здесь оказались не потому, что их украли или забрали силой. Их продали. Привозили собственные матери и отцы. За руку. С чемоданчиками, в которых лежали любимые игрушки и сменное бельё. «Ты здесь поживёшь немного, сынок, а мы тебя заберём, как только наладится жизнь». И дети верили. Ждали. А жизнь не налаживалась. Или налаживалась, но уже без них. Я слышал обрывки разговоров. Я видел лица детей, которые плакали по ночам, звали маму, а днём сидели с пустыми глазами и не реагировали на свои имена. Я знал, что некоторых забирали обратно — но не потому, что родители передумали, а потому, что ребёнок оказывался бракованным. Слишком слабым. Их забирали и, наверное, продавали куда-то ещё. Или оставляли себе — я не знал. И не хотел знать. Я думал об этом, лёжа на кровати, и понимал, что побег бесполезен. Даже если я выберусь за забор. Даже если доберусь до города. Даже если найду полицию или какую-нибудь организацию по защите детей — что я им скажу? Ладно: рассказал – каким-то чудом поверили. Что дальше? Отправят к родителям? К тем, кто меня сюда продал? К тем, кто получил за меня деньги и, наверное, уже потратил их на что-то, не имеющее ко мне никакого отношения? А если не продали — значит, я здесь нелегально. Значит, меня украли. Значит, где-то есть люди, которые меня ищут. Но тогда почему они не нашли за полгода? Почему никто не приходил, не звонил, не спрашивал? Я запутался. Я сидел на подоконнике в коридоре, смотрел на забор с колючей проволокой и чувствовал, как надежда на побег тает, рассыпается в прах, как старая штукатурка. — Дан, ты чего такой кислый? — спросил Макс, садясь рядом. — Думаю, — ответил я. — О чём? — О том, — сказал я, не глядя на него, — что если бы я сейчас перелез через этот забор, то через два часа меня бы уже вернули обратно. С полицейским конвоем и, наверное, с новым браслетом на ногу. Макс помолчал. — Ты хочешь сбежать? — спросил он тихо. — Хотел, — признался я. — Но теперь не хочу. — Почему? Я повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Потому что меня приволокут обратно. Не воспитатели — они даже не успеют заметить, что меня нет. Меня приведут те, кто живёт за этим забором. Соседи. Прохожие. Полицейские. Все, кому не всё равно на сбежавшего ребёнка из именитого интерната. Интерната, который обязательно "поблагодарит" за помощь. А мне, Макс, будет очень не всё равно, когда меня приведут обратно. Макс опустил глаза. — Ты прав, — сказал он. — Здесь так устроено. Мы не можем уйти. Никто не может. — Кроме тех, кого забирают вампиры, — добавил я горько. — Кроме них, — согласился Макс. Мы сидели на подоконнике, смотрели на забор и молчали. Внутри меня что-то умерло в тот момент — последняя надежда на то, что можно вырваться, сбежать, начать новую жизнь где-то там, за колючей проволокой. Я понял, что единственный способ выжить — не бежать. А играть по здешним правилам. Но при этом оставаться собой. Насколько это возможно. Но если это невозможно – то, блядь, в канаву это все. Сбегу, попробуй кто останови.