Товар

Каждое утро начиналось с одного и того же: подъём, завтрак, занятия, обед, прогулка, ужин, отбой.  Монотонность интернатской жизни действовала как анестезия: притупляла чувства, заставляла забывать, что за стенами существует другой мир. На пятый день после того, как меня привезли обратно из дома Вельяминова, обескровленного и едва живого, за мной снова пришёл посыльный.  — От лорда Вельяминова, — сказал он и сразу ушёл, будто боялся, что я заставлю его забрать подарок обратно. Я стоял в коридоре, сжимая коробку в руках, и чувствовал, как внутри всё сжимается.  Опять шарф? Я вернулся в комнату, сел на кровать, и только тогда развязал ленту. Макс и Игорь замерли за моей спиной, как два воробья перед коршуном. Семен, как всегда, делал вид, что спит, но я-то видел, как его пальцы перебирают край одеяла. В коробке, на чёрном бархате, лежали запонки. Маленькие, изящные, из тёмного серебра с едва заметной гравировкой. Я поднёс их к свету и прочитал: «D.V.». Даниэль Вельяминов? Моё имя и его фамилия (кто-то может одолжить пакет? меня сейчас вывернет). Я смотрел на них долго, очень долго. Вспоминал разговор в машине, свои слова, свой страх, своё бессилие. Он действительно услышал. Я взял одну запонку в руки, и холодный металл обжёг пальцы, будто живой. Гравировка была тонкой, почти невесомой, но я чувствовал каждую букву кончиками пальцев. D.V.  На душе было хреново. — Ты наденешь? — спросил Макс тихо, считай шёпотом. Я посмотрел на него. В его глазах был страх за меня. И ещё что-то, похожее на надежду. Надежду, что я наконец перестану играть в героя, который умирает, но не сдаётся. Надежду, что я выживу. — Да, — сказал я, пересилив себя. — Надену. Я пристегнул запонки к манжетам рубашки. Они были холодными и тяжёлыми. Но хотя бы не душили.  — Красавчик? — спросил я у Макса, сдерживая кривую ухмылку. Нет, не мое это – жить по «здешним правилам». Не нравится и всё тут. Он посмотрел на мои руки, на серебряные кругляши, которые поблёскивали при свете. — Улётный! Я усмехнулся.  Следующие дни я привыкал к запонкам.  Да я даже во сне их не снимал, потому что боялся, что Вельяминов каким-то образом узнает и расценит это как новый отказ.  Они стали частью меня, как чертовски поднадоевшие рубцы на шее, как металлический привкус во рту, который не проходил до сих пор. Я ходил на занятия, играл в футбол, развлекал младших играми.  Делал вид, что я обычный парень в обычном интернате, у которого нет вампира-покровителя, нет запонок с чужой фамилией и нет страха, который живёт где-то под рёбрами и дышит в такт моему сердцу. Но что-то я пропустил. Что-то важное. Я понял это только на восьмой день, когда за завтраком не увидел Дебору. Её место за столом пустовало. Габриэла сидела одна, бледная, с красными глазами, и ковыряла ложкой кашу, которая давно остыла. — А где Дебора? — спросил я, садясь напротив. Габриэла подняла на меня глаза, и я увидел в них такую боль, что у меня перехватило дыхание. — Ты не знаешь? — спросила она, и голос её дрогнул. — Не знаю, — ответил я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Что случилось? Габриэла оглянулась по сторонам, потом наклонилась ко мне и зашептала: — Её вызывали три дня назад. К лорду... я не знаю к кому. Она не говорила. Но когда её привезли обратно, она была вся синяя. Браслет... браслет сработал на полную мощность. Врач сказал, она могла умереть. — Что произошло? — спросил я, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Она сопротивлялась, — сказала Габриэла, и слёзы покатились по её щекам. — Он хотел... он хотел её... ну ты понимаешь. А она не дала. Ударила его. И браслет... браслет ударил током. Несколько раз. Она отключилась, а он всё равно... Она не закончила. Не нужно было заканчивать. Я сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёмное, тяжёлое, яростное. Я знал, что такое бывает. Слышал истории. Но никогда не сталкивался с этим так близко. — Где она сейчас? — спросил я, и мой голос прозвучал почти механически. — В лазарете, — ответила Габриэла. — Врач сказал, она будет там ещё неделю. Может, две. Ей нельзя вставать. Я встал из-за стола, даже не допив чай. — Ты куда? — спросила Габриэла. — К ней, — ответил я и пошёл в лазарет. Меня не пустили. Медсестра, та самая, которая ставила мне капельницы, встала в дверях и сказала: — Только по разрешению врача. — А где врач? — спросил я. — У неё, — ответила медсестра. — Приходи завтра. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки, и чувствовал, как запонки впиваются в запястья. D.V.  Моё новое имя, которое ничего не значило в этом мире, где детей насиловали, а они сопротивлялись, и браслеты били током, потому что сопротивляться было нельзя. На следующий день меня пустили. Дебора лежала на койке, бледная, почти прозрачная, с синими разводами на руках и шее: следы от браслета, который бил её снова и снова, пока она не потеряла сознание. Её глаза были закрыты, но я знал, что она не спит. Дыхание было слишком частым, неровным. — Дебора, — тихо позвал я. Она открыла глаза. Красные, опухшие, с каким-то пустым, мёртвым выражением, которое я видел раньше только у Семена. — Дан, — сказала она, и голос её был хриплым, будто она долго кричала. — Пришёл проведать? — Пришёл, — ответил я, садясь на край её койки. — Как ты? — Живая, — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня защемило сердце. — Почти. — Что случилось? — спросил я, хотя уже знал. Мне надо было, чтобы она выговорилась. Дебора долго молчала, глядя в потолок. Потом сказала: — Меня вызвали к одному... к одному из них. Я не знаю его имени. Он был старый, толстый, с противными руками. И он хотел... ну ты понимаешь. А я не дала. Ударила его. А потом браслет... браслет как зажжётся. Я упала, а он... он всё равно сделал, что хотел. Только уже с бессознательной. Она замолчала, и я увидел, как по её щеке скатилась одна слеза. Только одна. Остальные, наверное, кончились ещё в ту ночь. — Дора... — начал я. — Не надо, — ответила Дебора. — Просто... будь осторожен, Дан. Они не люди. Никогда не забывай об этом. Я сидел рядом с ней, держал её за руку – такую холодную, почти ледяную, с синими следами от браслета – и думал о том, как слеп я был последние дни.  Как ушёл в свои переживания о том, что Вельяминов считает меня своей собственностью. А в это время кого-то насиловали: взрослые сами отправляли детей к педофилам. Не просто кого-то, а того, кто был здесь моим другом. Я думал о том, что Вельяминов, при всей своей жестокости, хотя бы не трогал меня так. Он пил мою кровь, дарил шарфы, требовал послушания, но не лез с грязными руками.  И я почти был за это благодарен. Почти. За это нынче, блядь, надо благодарить? — Дора, — сказал я, когда она уже закрыла глаза, собираясь спать. — М? — Тот, кто это сделал... он заплатит. Я не знаю как, но он заплатит. Она открыла глаза и посмотрела на меня с каким-то странным выражением – недоверием, смешанным с надеждой. — Не обещай, — сказала она. — Не надо. — Я не обещаю, — ответил я. — Я просто говорю, как есть. Я вышел из лазарета, но ноги не слушались: они сами принесли меня обратно в коридор, где я простоял несколько минут, глядя на закрытую дверь.  Внутри всё кипело.  Злость, отвращение, какая-то беспомощная ярость, которой некуда было выплеснуться. Я сжал кулаки так, что запонки впились в запястья, и почувствовал, как металл нагревается от моего тепла — или, может быть, мне просто казалось. — Дан? — раздался голос Макса. Он стоял в конце коридора, держа в руках две кружки с чаем. — Ты чего здесь? Мы тебя везде ищем. — У Деборы был, — ответил я, и голос прозвучал глухо, будто я говорил из-под воды. Макс подошёл ближе, и я увидел, как его лицо меняется — от обычной усталости до понимания, а потом до того самого выражения, которое я уже видел у Габриэлы. Боль. Бессилие. Страх. — Знаю, — сказал он тихо. — Габриэла рассказала. Я хотел зайти, но медсестра не пустила.  — Она синяя, — сказал я, глядя куда-то сквозь него. — Вся синяя. От браслета. Руки, шея, даже лицо. Синяя, как... Я не закончил. Макс поставил кружки на подоконник и положил руку мне на плечо. Вот как он умудряется пить этот свой чай даже сейчас? Менталка, как у халка. — Она выживет, — сказал он. — Врач сказал, что выживет. Что организм молодой, восстановится. Через пару недель будет как новенькая. — Не будет, — ответил я. — Она никогда не будет как новенькая. Ты же знаешь. Макс опустил глаза. Он знал. Мы все знали. Такие вещи не проходят бесследно.  В тот же вечер я собрал всех, кого мог. Не официально, просто ходил по комнатам и говорил: «Деборе нужна поддержка. Приходите завтра после занятий». Я не спрашивал разрешения у воспитателей. Не предупреждал медсестёр. Просто делал то, что должен был сделать. Младшие пришли первыми. Лена — с огромными глазами и куклой в руках, которую она держала так, будто это было самое ценное, что у неё есть. Антон — с пачкой печенья, которую никто никогда не ел, но которую он берег для какого-то особенного случая. Света — с рисунком, на котором были нарисованы цветы и солнце и большая надпись «Выздоравливай!» красным фломастером. Маленький Дима, которому всего шесть лет и который всё ещё плакал по ночам, сжимал в руке свой любимый камешек: гладкий, серый, который он нашёл на прогулке и никому не давал трогать. — А что с ней случилось? — спросила Лена, когда я попытался объяснить, что Дебора в лазарете и что ей сейчас очень плохо. — Она заболела, — ответил я, не глядя ей в глаза. — Сильно заболела. Но она поправится, если мы будем её поддерживать. Мы пришли в лазарет всем скопом, и медсестра сначала хотела нас выгнать — сказала, что больной нужен покой, что нельзя так много народу, что Дебора спит. Но я посмотрел ей в глаза и сказал: — Пожалуйста. Она не спит. Она притворяется. Ей страшно. Мы ей нужны. Медсестра посмотрела на меня долгим взглядом... и отступила. Дебора лежала на койке, повернувшись лицом к стене. Когда мы вошли, она не обернулась. Только ее плечи напряглись, и я увидел, как пальцы сжимают край простыни. — Дебора, — позвал я тихо. — Мы пришли. Она молчала. Лена подошла первой. Подошла медленно, неуверенно, но подошла. Протянула куклу. — Это Маня, — сказала она. — Она меня всегда успокаивает, когда мне страшно. Я оставлю её тебе, пока ты не поправишься. Дебора повернулась. Её глаза были красными, опухшими. — Спасибо, Лена, — прошептала она и взяла куклу. Антон протянул печенье. — Оно не очень вкусное, — сказал он честно. — Но если размочить в чае, то можно есть. Я специально берег. Целую неделю. Дебора слабо усмехнулась, едва заметно. — Спасибо, Антон. Света положила рисунок на тумбочку. — Тут солнце, — сказала она, показывая пальцем. — И цветы. И тут написано «Выздоравливай». Я сама писала. У меня не очень красиво, но зато от души. — Очень красиво, — ответила Дебора. — Я повешу над кроватью. Когда выйду. Дима подошёл последним. Он сжимал свой камешек в кулачке и смотрел на Дебору снизу вверх своими огромными глазами. — Это мой лечебный камешек, — сказал он серьёзно. — Я его нашёл, когда у меня болел зуб. Я сжимал его, и зуб перестал болеть. А когда я плачу, он меня успокаивает. Я даю его тебе. Подержишь, пока не выздоровеешь. Дебора взяла камешек. Я увидел, как её губы задрожали. — Спасибо, Дима, — сказала она. — Я обязательно верну. Дети постояли ещё немного, потом я сказал им, что пора идти, Деборе нужно отдыхать. Они попрощались, пообещали прийти завтра и ушли, оставив на тумбочке печенье, куклу, рисунок и серый гладкий камешек, который лечил зубы и стирал слёзы. Я остался. — Ты тоже иди, — сказала Дебора, глядя на потолок. — Я в порядке. — Врёшь, — ответил я. — Но я уйду. Только сначала скажу кое-что. Она повернула голову и посмотрела на меня. — Ты не одна, — сказал я. — Я знаю, тебе сейчас кажется, что весь мир рухнул, что ты никому не нужна, что ты сломана и ничего уже не будет как раньше. Но это не так. Ты не одна. У тебя есть Габриэла, которая готова убить любого, кто тебя обидит. У тебя есть Макс, который принесёт тебе чай, даже если ты не просила. У тебя есть Игорь, который рассмешит тебя своими дурацкими шутками. У тебя есть Семен —да, он молчит, но он переживает. У тебя есть я. Я замолчал, собираясь с мыслями. — Я не знаю, как помочь тебе, — продолжил я. — Я не умею лечить такие раны. Но я умею сидеть рядом. Я умею держать за руку. Я умею слушать, если ты захочешь говорить. И я умею молчать, если ты захочешь молчать. Я буду здесь. Каждый день. Пока тебе не станет легче. Дебора смотрела на меня, и я видел, как слёзы текут по её щекам: не те, редкие, скупые, а настоящие, горькие, которые она, наверное, сдерживала всё это время. — Почему ты такой? — прошептала она. — Почему ты не боишься? — Боюсь, — ответил я честно. — Но страх не мешает мне быть рядом с теми, кто мне дорог. Я взял её за руку: холодную, синюю, с ещё не прошедшими следами от браслета. Сжал осторожно, чтобы не сделать больно. — Помнишь, что ты говорила мне в столовой? «Ты не один». Теперь я говорю тебе: ты не одна. Мы не дадим тебе упасть в эту пропасть. Дебора закрыла глаза, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою руку в ответ. Мы сидели так долго. Может, час. Может, два. Я потерял счёт времени, глядя на то, как за окном темнеет небо, как зажигаются первые звёзды, как медсестра заходит проверить капельницу и выходит, не сказав ни слова. Перед уходом я наклонился к Деборе и прошептал: — Завтра я приду снова. И послезавтра. И каждый день, пока ты не встанешь с этой кровати. А когда встанешь — мы вместе пойдём к тем, кто это сделал. Не для того, чтобы мстить (пока). Для того, чтобы они знали: ты выжила. Ты сильная. И их грязные руки тебя не сломали. Дебора открыла глаза и посмотрела на меня долгим, странным взглядом. — Ты правда думаешь, что я сильная? — спросила она. — Я знаю это, — ответил я. — Ты ударила вампира. Ты сопротивлялась, когда браслет бил тебя током из раза в раз. Ты не сдалась. Она слабо улыбнулась. Впервые за всё это время. — Иди уже, — сказала она. — А то медсестра тебя выгонит. — Пусть попробует, — ответил я, но встал. У двери я обернулся. — Дебора, — сказал я. — Тот камешек, который дал Дима... он правда лечит. Я проверял. Она усмехнулась, уже громче, по-настоящему. — Врёшь. — А ты проверь, — загадочно улыбнулся я. Я вышел в коридор и столкнулся с Габриэлой. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня красными глазами. — Спасибо, — сказала она. — Я не могла... я не знала, что сказать. А ты знал. — Я ничего не знал, — ответил я. — Я просто был рядом. — Этого достаточно, — сказала Габриэла. — Иногда этого достаточно. Она зашла к Деборе, а я пошёл в комнату.  Зная, что отомщу за эту маленькую девочку, чего бы мне это ни стоило.