Товар

После того разговора я стал приходить в лазарет каждый день. Естественно, я пропускал занятия. (я не мог больше ни о чем думать: ни спать, ни есть, ни учиться) Сначала только те, где можно было не появляться без особых последствий: этику сосуществования, где нам рассказывали о великой миссии людей в новом мире, и историю вампиризма, где все факты были переписаны так, чтобы угождать тем, кто у власти.  Потом все подряд. Даже математику, которую любил за чёткость и логику. В которой дважды два всегда четыре. Воспитатели заметили нарушения быстро. — Номер 17, — старшая воспитательница, женщина с лицом, которое никогда не знало улыбки, остановила меня в коридоре, когда я возвращался из лазарета. — Ты пропустил пять занятий на этой неделе. Твоя успеваемость падает. Объяснись. — Я был в лазарете, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — У Деборы. Тут все знают о случившемся. Но всем наплевать. — Дебора не твоя сестра. Не твоя родственница. Ты не имеешь права находиться там больше часа в день. — Она моя подруга, — сказал я. Мой голос прозвучал твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле. К сожалению, здесь не считалось зазорным пустить ток по венам за малейшую дерзость. Не хотелось валяться в судорогах в коридоре, но я все-таки договорил, — Она нуждается в поддержке. Врачи лечат только тело. Воспитательница скривилась, будто я сказал что-то неприличное. — Твоя сентиментальность здесь никому не нужна. Сегодня в одиннадцать вечера ты явишься на кухню. Будешь мыть котлы. До утра. Если пропустишь занятия еще раз – получишь новое наказание. — Хорошо, — сказал я. Она ушла, а я пошёл в лазарет. Но там меня снова остановили. — Тебе нельзя, — сказала медсестра, перегораживая проход. — Воспитатели запретили. Сказали, что ты будешь приходить только в отведённые часы. С семнадцати до восемнадцати. — Они не могут запретить мне навещать больного друга, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Могут, — ответила медсестра, и в её голосе прозвучало сочувствие. — Они здесь главные. Иди, Даниэль. Не усугубляй. Я ушёл. Но потом вернулся через час, когда медсестра ушла на обед. Дебора лежала на койке, глядя в окно. Её лицо было бледным, почти прозрачным, синие следы от браслета на руках начали желтеть. Заживали. Но глаза... глаза оставались пустыми. — Ты пришёл, — сказала она без удивления. — Пришёл, — ответил я, садясь на край кровати. — Как ты? — Нормально, — сказала она, а я понял, что это ложь. Я сидел с ней до самого вечера. Держал за руку, сжимал её холодные, синие пальцы, говорил о всякой ерунде: о том, какая сегодня была каша, о том, что маленький Дима снова потерял своего любимого мишку и полдня ревел, пока его не нашли под батареей. Дебора почти не говорила.  Иногда улыбалась. Слабо, едва заметно. Иногда плакала. Тихо, без звука, только слёзы текли по щекам, и я вытирал их, потому что она не могла, руки не слушались. Я сидел с ней, пока медсестра не начинала нервничать и не говорила, что посетителям пора расходиться.  В одиннадцать уже был на кухне. Котлы были огромными, чёрными от копоти, с пригоревшей кашей по краям. Я тёр их жёсткой щёткой, сдирал нагар, отмывал жир.  Горячая вода обжигала руки, хлорка разъедала кожу. В шесть утра я шёл в комнату, падал на кровать и закрывал глаза. Через час вставал на завтрак. А после завтрака снова в лазарет. Так продолжалось некоторое время. К утру субботы я валился с ног. Но в десять утра уже сидел на стуле рядом с Деборой, держал её за руку и улыбался. — Ты бледный, — сказала она однажды. — Просто устал, — ответил я. — Учёбы много. Она не знала. Ни про котлы, ни про туалеты, ни про окна, ни про то, что я сплю по два-три часа в сутки уже вторую неделю. Макс обещал молчать. Габриэла — тем более. Игорь и Семен делали вид, что ничего не происходит. Но потом меня вызвал к себе директор. — Даниэль, — сказал он, глядя на меня поверх очков с выражением, которое я не мог прочитать: то ли усталость, то ли что-то, отдалённо похожее на понимание. — Твоё поведение нарушает все мыслимые правила. Ты пропускаешь занятия. Твоя успеваемость падает. Воспитатели жалуются. Если так продолжится, я буду вынужден принять меры. Как думаешь, какие? Он щёлкнул ручкой. Я стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть. Я прекрасно понимал, что сейчас от моего ответа зависит, увижу ли я Дебору завтра. Или меня запрут в карцере, и я выйду оттуда только тогда, когда она окончательно сломается. — Я не перестану навещать ее, — сказал я, голос прозвучал сквозь зубы, жёстко, почти дерзко. — Она нуждается во мне. А если вы меня накажете, я всё равно найду способ увидеться. Через окно. Через подвал. Или через крышу. Конечно же, я врал. Потому что не знал, найду ли. Директор откинулся в кресле, скрипнув кожей, и посмотрел на меня уже по-новому. Словно видел впервые. — Сядь, — сказал он, не приказывая, а будто... приглашая к торгу. Он помолчал. Ровно столько, чтобы я успел напрячься. — Я могу уладить вопрос с посещениями, — сказал он наконец. — Но не за просто так. — Что вы хотите? — Ты слышал о Всероссийской физической олимпиаде имени Векслера? — спросил он будничным тоном. Я слышал. Все слышали. Это был главный интеллектуальный турнир года, который состоится через три месяца. В нём участвовали выпускники интернатов со всей страны — от Санкт-Петербурга до Владивостока, от элитных академий до закрытых военных пансионов. Победитель получал не просто медаль и грамоту. Его интернат автоматически попадал в «белый список» — трёхлетнее финансирование без сокращений, право голоса в Совете вампирских попечителей, внеочередные проверки с заведомо положительным исходом. Проигравшие рисковали потерять всё: бюджет резали вдвое, клиентов перераспределяли в пользу победителей, лучших учеников забирали в другие заведения. Олимпиада походила на войну со своими потерями и трофеями. Только вместо пуль здесь были задачи по квантовой механике и термодинамике. И в этой войне наш интернат всегда был аутсайдером. Тот самый вечный корм для победителей. Я слышал, что в прошлом году после олимпиады из нашего заведения забрали троих выпускников – лучших, сильнейших. Их просто перевели в интернат-победитель, даже не спросив. А на следующий день одного из них вернули в чёрном мешке, чтобы передали труп родителям. Но зачем он спрашивает об этом меня? — Обычно я отправляю выпускников, — продолжил директор, — Но в этом году… — он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. — В этом году есть ты. Я замер. Подождите... что? — Твой IQ перекрывает норму на тридцать пунктов. По физике ты знаешь больше, чем вся старшая параллель вместе взятая. Преподаватели шепчутся, что у тебя аналитический аппарат, как у взрослого учёного. Что, конечно, удивительно для ребенка твоего возраста, — он сделал паузу, — Я хочу, чтобы ты поехал. И выиграл. Этим и закончилась для меня эта встреча. Хотя не совсем: закончилась она шантажом, где за отказ я лишался возможности встреч с Деборой и заключался на две недели в карцер. Я не хотел думать, что это самая большая глупость в моей короткой жизни: я уже успел наслушаться историй, где из-за сложности заданий у некоторых участников просто протекала крыша. Потому что выбора у меня не было. Я приносил Деборе книги, которые брал в библиотеке, пересказывал сплетни, которые слышал в столовой, рассказывал глупые истории про младших: про то, как Лена снова потеряла свою куклу, про то, как Дима пытался кормить свой камешек кашей, потому что «он же тоже живой, он кушать хочет». Она потихоньку приходила в себя. «Зачем это все?» – спросите вы. Пока запах хлорки выедал глаза, я думал о том, что Дебора, наверное, сейчас одна. Что Габриэла приходит к ней только после занятий, а остальное время она лежит и смотрит в потолок. Что в её голове, возможно, рождаются мысли, от которых у меня стынет кровь. Я знал, о чём думают люди, когда теряют надежду.  Я сам был на грани несколько раз: в первые дни после того, как очнулся в этом теле, когда понял, что не помню ничего из прошлой жизни, когда осознал, что я здесь навсегда.  Я знал, как тихо подкрадывается мысль о том, что было бы лучше не просыпаться. Как она шепчет, что всё кончено, что выхода нет, что единственный способ избавиться от боли — перестать чувствовать. И я боялся, что Дебора услышит этот шёпот. — Почему ты навещаешь меня? – спросила она однажды, — Мне уже лучше, Дан. Не нужно приходить. Я посмотрел на неё. На её бледное лицо, на синие тени под глазами, на руки, которые всё ещё дрожали, даже когда она лежала неподвижно. — Потому что я боюсь, — сказал я честно. — Боюсь, что если я не приду, ты решишь, что ты одна. Боюсь, что ты подумаешь, будто никому нет до тебя дела. Боюсь, что ты... Я не закончил. Не нужно было. Дебора сжала мою руку. — Не бойся, — прошептала она. — Я не уйду. Пока ты рядом — не уйду. — А если я не рядом? — спросил я. — Если меня накажет один вампир так, что я не смогу прийти? — Тогда я буду держаться за камешек Димы, — ответила она. — И за куклу Лены. И за рисунок Светы. И за печенье Антона. За Габриэлу, Макса, Игоря, Семена. Даже если тебя нет рядом, я буду знать, что ты есть. Я сидел и сжимал её руку, и чувствовал, как внутри меня что-то оттаивает.  Может быть, мы выживем.  Несмотря на вампиров, на браслеты, на воспитателей, на систему, которая сделала нас расходным материалом. *** О том, что Вельяминов вообще существует, я вспомнил случайно.  Мне напомнили. Мы сидели с Деборой в лазарете, я читал ей вслух какую-то глупую книжку про приключения кота, который умел говорить, и вдруг дверь открылась и кто-то вошёл. Не воспитатель и не медсестра, к сожалению. А пустоглазый слуга, который всегда появлялся перед визитами только к одному вампиру. — Лорд Вельяминов ждёт вас сегодня вечером, — сказал он ровным, механическим голосом. — Машина приедет в семь. И вышел. Я сидел, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри меня всё обрывается.  Две недели.  Две недели тишины, две недели без записок, без подарков, без вызовов. Я почти забыл, что у меня есть... покровитель. Что я должен кому-то кровь. Что моё тело не принадлежит мне. — Дан, — позвала Дебора, в её голосе был страх. — Ты как? — Забыл, — ответил я честно. — Совсем забыл. — О чём? — О том, что я не свободен, — сказал я, глядя на свои руки: стёртые в кровь, красные от хлорки, с обломанными ногтями и синяками. — О том, что у меня есть... хозяин. Дебора помолчала, потом сказала: — Ты не в форме, — сказала она, и в её голосе прозвучала... злость? — Посмотри на себя. Твои руки... на них страшно смотреть. Ты бледный, как привидение. Он тебя убьёт. — Не убьёт, — ответил я. — Ему нужна моя кровь. А не труп. Я встал, поправил рубашку, убрал с глаз отросшие волосы. Запонки Вельяминова блеснули на манжетах. — Вернись, — сказала Дебора. — Пожалуйста. Вернись живым. — Обещаю, — ответил я и вышел. В семь часов чёрная машина ждала у ворот. Я сел на заднее сиденье, и мы поехали по знакомой дороге: мимо деревьев, мимо забора с колючей проволокой, мимо домов, в которых жили обычные люди, не знающие, что рядом с ними существует ад. Вельяминов сидел у письменного стола, листал какие-то бумаги и, когда я вошёл, даже не поднял головы. — Проходи и садись. Я сел в кожаное кресло напротив. Сердце исполняло похоронный марш, но я старался дышать ровно, не показывать страха. — Слышал, что ты носишь мой дар, — сказал он через некоторое время и поднял глаза. И замер. И вот тогда я перестал дышать. Он смотрел долго, очень долго.  Я видел, как его взгляд скользит по моему лицу: по синякам под глазами, по бледности, по тому, как осунулись щёки. Потом опустился ниже: на руки, которые лежали на подлокотниках (я их стыдливо скрывать был не намерен). Красные, стёртые, с ободранной кожей и сломанными ногтями (грязь всю я вычистил перед приходом). — Что с тобой? — спросил он. — Ничего, — ответил я. — Даниэль, — сказал он уже угрожающе. — Я не люблю повторяться. Я молчал. Не потому, что хотел скрыть правду, а потому, что не знал, как рассказать её так, чтобы не упоминать Дебору. — Я спрашиваю в последний раз, — голос Вельяминова стал тише, но от этого только страшнее. — Что. с тобой. произошло? — У меня есть подруга, — начал я, физически чувствуя угрозу от вампира. — Её вызвали к одному... к одному из ваших. Она сопротивлялась. Браслет сработал. И она чуть не умерла. Вельяминов молчал. — Я сидел с ней в лазарете, — продолжил я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Каждый день. С утра до вечера. Потому что если бы я не сидел, она могла бы... могла бы сломаться. — А руки? — спросил Вельяминов, кивнув на мои ладони. — Наказания, — ответил я коротко. — За пропущенные занятия. Вельяминов смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я чувствовал, как он изучает меня, сканирует, ищет ложь. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он наконец. — Спасибо за комплимент, — ответил я переходя всякие берега, потому что не любил жалость. — Вы тоже прекрасно выглядите. Он не улыбнулся. — Твоя подруга, — сказал он. — Как её зовут? — Неважно, — ответил я. — Я сам могу узнать. — Знаю, — сказал я. — Но я прошу вас этого не делать. Вельяминов наклонил голову, разглядывая меня, как редкий экспонат. — Почему? — Потому что она и так настрадалась, — ответил я. — Ей не нужны лишние проблемы. И мне тоже. Он молчал долго. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я не буду интересоваться твоей подругой. Но ты, Даниэль, должен понимать: твоё здоровье — это моя забота. Ты нужен мне в хорошей форме. — Я в хорошей форме, — сказал я. — Ты в отвратительной форме, — ответил он. — Ты выглядишь так, будто готов упасть в обморок от одного моего взгляда. А я ещё даже не прикоснулся к тебе. Я промолчал. Вельяминов встал, подошёл к бару, налил себе бокал красной жидкости — не вина, я знал, не вина. Сделал глоток, не предлагая мне. — Сегодня я не буду пить, — сказал он. Я удивлённо поднял голову. — Сегодня ты нормально поешь и поспишь, — продолжил он, не глядя на меня. — В гостевой комнате. Утром я тебя осмотрю. Если будешь в порядке — отпущу. Если нет — останешься здесь ещё на день. — Я не могу остаться, — сказал я. — Мне нужно вернуться. К подруге. — Твоя подруга уже встала на ноги, — ответил Вельяминов, и я понял, что он знает гораздо больше, чем говорит. — Или я ошибаюсь? Я сжал кулаки, чувствуя, как запонки впиваются в запястья. — Вы следите за мной? — Я забочусь о своём имуществе, — ответил он спокойно. — Иди в гостевую. Отдыхай. Я встал. — Спасибо, — сказал я с трудом. Но поблагодарить стоило. — За то, что не стали спрашивать подробности. И за то, что... ну, вы знаете, за что. Произнести это без налета иронии, как я ни старался, не получилось. Но я действительно был благодарен. Вельяминов повернулся ко мне, в его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. — Я знаю, что происходит в вашем интернате, Даниэль, — сказал он. — Знаю, что некоторых детей вызывают не только для того, чтобы пить кровь. Но я не вмешиваюсь. Это не моя территория. Меня волнует только твоя жизнь. — Жестоко, — сказал я. — Реалистично, — ответил он. — Иди отдыхай. Завтра поговорим. Я пошёл в гостевую комнату. Лёг на кровать - такую мягкую, что тело почти провалилось в неё, и закрыл глаза.  Плевать ему, ублюдку. За окном было темно, где-то вдалеке слышался шум фонтана. Я провалился в сон без сновидений и проснулся только утром — от запаха кофе и чьих-то шагов за дверью.  Чувствовал я себя лучше. Синяки под глазами никуда не делись, руки всё ещё болели, но голова стала яснее. Вельяминов ждал меня в гостиной, сидел в кресле, пил кофе. — Выглядишь лучше, — сказал он, окидывая меня взглядом. — Завтрак на столе. Ешь. И поедешь. Я сел за стол. Каша, яйца, свежий хлеб, масло, сок. Нормальная еда, не та бурда, которой нас кормят в интернате. — Спасибо, — сказал я снова. — Не благодари, — ответил Вельяминов. — Это не забота. Это инвестиция. Я кивнул и начал есть. Перед отъездом он остановил меня в дверях. — Даниэль, — сказал он. — В следующий раз, когда ты решишь геройствовать, сначала подумай, кому ты нужен живой. И кому — мёртвый. — Я не геройствую, — ответил я. — Я просто помогаю тем, кто мне дорог. — Это одно и то же, — сказал он.