Four To The End - Book One

Ремус редко мог вспомнить что-нибудь из того, что с ним происходило во времяпребывания в облике волка, и это было к лучшему, поскольку то, что он помнил, было гораздо больше, чем могли выдержать его человеческие эмоции. Он помнил гнев, ярость и желание отомстить... желание убивать, которое он успешно вымещал на себе, и эти злобные, ужасные вспышки полной луны были настолько невыносимы, что он не мог справиться с ними, даже без физических воспоминаний о том, что он делал. Когда проклятие под утро утихло, что тоже всегда причиняло боль, хоть и другого рода, Ремус обнаружил себя в луже собственной крови и обрывках одеяла. Он смотрел в потолок, не понимая, где находится, прежде чем воспоминания о прошлом вечере нахлынули обратно. Застонав от боли, он сел. На его теле всегда оставались раны, тяжесть которых зависела от его состояния. Ремус всхлипнул, увидев глубокие рваные раны на ногах, большой кусок, оторванный от одной икры, который, должно быть, был от укуса, нанесенного самому себе. По бокам у него были следы когтей, его плоть была разорвана и дрябла. Он чувствовал царапины на лице. Боль была невыносимой, и ему пришлось снова лечь, разрыдашись. Его тело заживет. Всё, что он с собой делал, обычно исчезало до наступления следующей ночи. Он предположил, что это потому, что раны были нанесены оборотнем, и поэтому заживали дольше, чем обыкновенные ранения, но они все же заживали. Например, когда он сломал руку в детстве, она зажила за десять минут, а когда сам себе отгрыз палец в волчьей форме, на это ушло больше суток. Всё, что с ним случалось, заживало и сглаживалось благодаря регенерации оборотня - ещё одному побочному эффекту его проклятия. Все раны, кроме той, которая превратила его в оборотня - этот шрам останется у него навечно. Он также думал, что раны, нанесённые серебром, могут не зажить, но ему не было известно, миф это ли правда. Пока он лежал и плакал, неглубокие порезы на его лице начали заживать. Даже когда всё это исчезло, боль не уменьшилась. Это были очень даже реальные раны, причинявшие донельзя реальную и невыносимую боль. Он чувствовал, как другие раны медленно затягиваются, но это займет целую вечность, особенно огромный кусок на ноге. Полежу-ка ещё немного, подумал он и уже был на грани обморока, когда услышал движение в коридоре. О, нет! Он схватил остатки одеяла, чтобы завернуться в него, и каким-то образом, задыхаясь в обжигающей боли, добрался до ванной, оставив за собой кровавые размазанные следы. Ноги ослабли, и он едва успел добежать, как открылся люк и мадам Помфри громко ахнула, увидев перед собой последствия ночи. Он задумался, каково это – впервые осматривать повреждения, нанесённые оборотнем. Ремус гадал, что она подумает, зная, что такой крошечный одиннадцатилетний мальчик причинил столько вреда, потерял столько крови. — Я… я… в ванную! — крикнул он, услышав, как она произнесла его имя. — Подождите! Он включил душ, хотя и не очень хотел залезать в ванную со своими тяжелыми ранами. Это вызвало бы еще большую потерю крови, но какой у него был выбор, когда Помфри была там? Она видит… кровь, много крови... с горечью подумал он, слёзы текли из его глаз. Она видит, что я натворил! — Ты в порядке? — спросила она прямо за дверью. Как только он вошёл в душ, горячая вода полилась на открытую рану на икре, и боль оказалось такой силы, что он непроизвольно вскрикнул и упал, вывалившись из душа на пол. В его глазах возникла вспышка света, и он начал рыдать в голос. Дверь распахнулась, и вошла Помфри. — Н-нет-н-нет, п... пожалуйста!.. — прошептал он, слабо пытаясь схватить полотенце, чтобы прикрыть свою наготу. — Пожалуйста, — повторил он, когда она присела рядом с ним. Она видела его, видела его, видела кровь и раны, и он был голым, кроме полотенца, и она видела, что он с собой сделал. Она видела следы насилия над собой в гостиной, и теперь видела насилие на его теле. — Это… заживёт… — с трудом выдавил он, слёзы текли ручьем. Пожалуйста, перестань смотреть на меня. Он не был уверен, что хуже: вид его ран, нанесенных самому себе, или нагота. Помфри разглядывала глубокий кусок, оторванный от ноги, который он откусил, кровавую кашу, обнаженные мышцы. Её лицо напряглось, а затем смягчилось. — Пойдём, я приведу тебя в порядок и отведу обратно в школу. — О... обратно? — спросил он, когда она начала вытирать его тёплой влажной тряпкой. — Н-но-но-сегодня-ночью... л... луна?.. Помфри посмотрела в его золотисто-янтарные глаза. — Ты же не рассчитывал остаться здесь на весь день, правда? — Он просто растерянно смотрел в ответ, потому что да, именно об этом он и думал. — Тебе всего одиннадцать... тебя нельзя оставлять одного вот так… — Я... я бы предпочёл... о... остаться здесь. — Мысль о том, что его будут тайно проносить в школу и выносить оттуда каждую ночь полнолуния, была для него невыносима. — Я… ну, извини, но это невозможно. Ты же ребёнок. — Закончив обработку, она наколдовала бинты, обмотала ими его ногу и раны на груди. Помфри принесла его одежду из шкафа наверху, и он медленно оделся, морщась от боли. Затем она завернула его в свой плащ и помогла ему, хромая, пройти в коридор и вернуться в школу.

***

Ремус проснулся, смущённый суровой обстановкой вокруг. Много белого и света. Он сел, поняв, что находится в больничном крыле. Это была небольшая комната, которую он не видел при первом посещении. Там было окно с полупрозрачными занавесками, прикроватный столик с лампой и цветами, столик с тазиком, полным воды, металлическая кровать, на которой он лежал, и стул подле неё. Он вытянул ноги и поморщился от напряжения в мышцах. Почему я в пижаме? Я и её не узнаю. Он закатал штанины и снял бинты, чтобы увидеть, что раны, оставшиеся после его превращения, почти зажили; осталось лишь несколько розовых шрамов, которые исчезнут примерно через час. Место, где он вырвал целый кусок ноги, всё еще было открыто и довольно неприятно саднило; оно заживёт только к вечеру, если не позже. Ремус поднял рубашку и увидел розовые шрамы, зигзагообразно спускающиеся по бокам. Наконец он расстегнул верхнюю пуговицу и оттянул одну сторону вниз, чтобы увидеть глубокий, розовый, сморщенный шрам, опоясывающий всё предплечье левой руки. Следы от зубов,оставившие вмятины. Шрам, который никогда не исчезнет. Он дотронулся до одного из следов от зубов, а затем снова натянул рубашку. Затем дверь открылась, и он вздрогнул, удивлённо посмотрев на Помфри. — О, отлично, ты проснулся, — сказала она, внося поднос с обедом. — Я не хотела тебя будить, но знаю, что тебе нужна еда. Ты потерял много крови… Она уложила его обратно, а затем поставила поднос ему на колени. Жареная курица, картофельное пюре, горох и морковь. Его желудок громко заурчал, и он с благодарностью начал есть. — Кофорый фас? — Жуй и глотай, мистер Люпин. Он послушался её, проглотив вкусную еду, а затем повторил яснее: — Который час? — Почти два часа дня, ты спал с тех пор, как пришел сюда около семи тридцати. Как ты себя чувствуешь? — Она начала выяснять его состояние, пока он продолжал есть. — Пожалуйста, перестань говорить с набитым ртом, — заворчала она, когда он попытался ответить. — Извините, — сказал он, допивая. — Я чувствую себя… нормально. Устал. Может быть, немного больше, чем обычно, но не сильно. Помфри села на стул и посмотрела на него. — Кстати, мы не знали, что сказать вашим друзьям. Они понятия не имели, где вы, поэтому, когда они пошли к профессору Макгонагалл, она просто сказала им, что вы плохо себя чувствуете. Они были здесь сегодня утром. — У меня нет друзей, — ответил он, прежде чем запихнуть в себя еще еду. Брови Помфри приподнялись. — Мистеры Блэк и Поттер? Они, похоже, очень хотели навестить вас. Видимо, они отправились к Минерве в большом испуге после завтрака, так как вы так и не вернулись в свою комнату прошлой ночью и не были в Большом зале на завтраке. Вы ничего им не сказали? — Они не мои друзья, мадам. У меня нет друзей. Я... я не подумал сказать им ничего. Никто ничего у меня не спрашивал, когда я уходил. — Ремус подумал о Петтигрю, который наблюдал, как он упаковывает полотенце в школьную сумку, и о том, как Ремус говорит ему, что он ничего особенного не делает. — Значит, им сказали, что я болен? — Да. Он кивнул и доел остатки еды. — Хорошо, я скажу это, если они спросят, когда я вернусь. Можно мне еще? Пожалуйста? — добавил он после паузы, вспомнив о своих манерах. Затем он понял, что все это время вёл разговор как нормальный человек, и его щёки покраснели от удовольствия. Помфри ушла за добавкой, и он снова приготовился ждать, немного зевая от усталости. Обычно он спал весь день в лунные дни, за исключением приёмов пищи. Его веки начали медленно закрываться, а затем резко распахнулись, когда он услышал голоса за дверью. — ..почему нет? Мы хотим ему что-нибудь дать! — потребовал надменный голос Блэка. — Я же говорила вам, мистер Люпин не в состоянии принимать гостей. — Всего на пару минут, мы не сделаем ему хуже, — пообещал Поттер. — Нет. А теперь, пожалуйста, покиньте больничное крыло, если вы не ранены. — ОЙ!!! — внезапно вскрикнул Поттер, и Ремус услышал громкий грохот. — МОЯ НОГА СЛОМАНА! МЕРЛИН, ПОМОГИ МНЕ! — Мистер Поттер, встаньте с пола! — рявкнула Помфри. — МОЯ НОГА СЛОМАНА, МАДАМ ПОМФРИ, Я НЕ МОГУ! — Мадам Помфри, пожалуйста, посмотрите на него! — драматично выдохнул Блэк. — Он очень ранен! — Ой! — вскрикнул Поттер. — Зачем вы меня пнули?! Что вы за целитель такой?! — Твоя нога точно не сломана, и я тебя не пинала, я тебя толкнула! А теперь вставай и уходи немедленно, пока я тебя не выгнала! Ремус услышал ворчание, а затем мгновение спустя дверь его комнаты открылась, и Помфри вошла с еще одним подносом еды. — Я всё слышал, — сказал он, когда она поставила поднос ему на колени. — Э-э, они не мои… мои друзья. — Я не думаю, что они это знают, — сказала она немного ворчливо. — Если они попытаются снова сегодня вечером, я применю силу. — Мадам Помфри… — Он наконец замедлил темп поглощения еды и посмотрел на молодую ведьму. — Я не понимаю, почему меня привели сюда. Разве не… э-э… было бы проще и безопаснее, если бы я… если бы я остался там? — Ремус, тебе одиннадцать лет, — строго сказала она. — Мы не оставим тебя одного в этом доме на несколько дней подряд! Возможно, когда ты станешь немного старше, это и произойдёт, но не сейчас. Ремус доел свою еду, и она убрала поднос, чтобы он мог снова заснуть, мечтая о том, как он находится в доме, и всё вокруг растёт… или, может быть, он просто уменьшается. Это были очень странные сны, и он немного успокоился, когда Помфри разбудила его к ужину. К тому моменту все его раны полностью зажили, за исключением розоватого, бледнеющего шрама на ноге, и он переоделся в свою обычную одежду довольно медленно, так как всё ещё чувствовал себя слабым. Помфри вывела его обратно к Гремучей Иве. Разве так не опаснее? подумал он, желая ещё поспорить. Приходить и уходить каждый день? Помфри отвела его в дом и ушла после того, как он прошёл через люк, на этот раз не входя в дом. Ремус читал остаток вечера, а затем спрятал всё в шкаф, чтобы снова ждать восхода луны и боли от превращения, которая снова поглотит его.

***

В понедельник утром тело Ремуса чувствовало себя ещё более израненным, чем накануне вечером, и он всё ещё хромал до душа, после того как закончил превращаться обратно в человеческое тело, чтобы помыться до появления Помфри. Он вскрикнул, когда его намыленные руки скользнули по зазубренной плоти, и в какой-то момент боль стала настолько сильной, что он потерял сознание. Очнулся он от того, что Помфри обматывала его живот большой повязкой. — Всё в порядке, — пробормотал он, находясь в бреду от боли. — Профессор, вам не нужно оставаться… эээ... мадам… — Вы серьёзно ранены, я не собираюсь вас оставлять, — сказала она. — Я выздоровлю… — Мне всё равно, — сказала она немного резко, а затем её лицо смягчилось, тоже самое произошло и с голосом. — Я прекрасно понимаю, что весь этот ущерб исчезнет до конца дня, но я не собираюсь оставлять тебя в таком состоянии. Он хотел, чтобы она его послушала. Ему не нравилось, что она видит его таким. Ему никогда не нравилось, когда его родители видели его сломленным и окровавленным, но, по крайней мере, они были его родителями, а не совершенно чужими людьми. Она также видела кровь повсюду и разрушения, которые он причинил мебели. Огромные следы когтей на диване и подушка, разорванная, словно игрушка для жевания. Он не хотел возвращаться в школу только для того, чтобы снова прийти сюда сегодня вечером. Ремус предпочел бы просто остаться здесь. Поспать здесь, поесть и не пускать незнакомых взрослых, которые могли бы увидеть бардак, который он устроил ночью. Это было слишком унизительно. И утомительно. Может быть профессора Дамблдора можно было бы уговорить, подумал он, когда они шли по влажной утренней траве в школу. Если я вообще смогу сказать то, что хочу сказать, чтобы это не казалось бредом. Ремус подумал, что, возможно, у него начинает получаться лучше общаться с людьми. Возможно, так только с Помфри, или же это было из-за истощения, кровопотери и луны. Он переоделся в пижаму, которую ему предоставили, мадам Помфри перевязывала его раны, а затем он свернулся калачиком в постели, заснув, пока его не разбудили на обед. Он проспал до ужина, и пока он ел, выслушал небольшую лекцию о Блэке, Поттере, Петтигрю и Эванс, которые пытались навестить его в разное время дня. Почему? Мы не друзья, они меня почти не знают… это не имеет никакого смысла, подумал он, пережёвывая еду. Эванс оставила ему открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления, которую он прочитал после того, как закончил есть. На лицевой стороне был рисунок цветка, а внутри было написано: «Я слышала от твоих соседей по комнате, что ты в больничном крыле. Я очень надеюсь, что тебе скоро станет лучше! Л.Э.» Он несколько минут смотрел на картон, затем спрятал её под подушку и снова уснул. В понедельник вечером у него осталась последняя ночь трансформации, но она прошла не легче, чем две предыдущие. Он всё ещё был весь изранен и весь в крови, когда закончил превращаться обратно во вторник утром. Ремус свернулся калачиком от боли на несколько минут и позволил себе немного поплакать, прежде чем заставить себя принять душ, будучи особенно осторожным с ранами, чтобы не потерять сознание, как раньше, и попытаться смыть часть крови до появления Помфри. Он стоял на коленях и оттирал пол дрожащими, ноющими руками, когда она вошла. — Мистер Люпин! Вы не в состоянии это делать! — закричала она, увидев его. — Вы все выходные страдали от сильной кровопотери! — Мне бы… мне бы следовало это убрать, — сказал он, когда она поспешила к нему. — Останутся пятна. — Это казалось слабым аргументом, учитывая всё то, что уже имелось в доме всего за три прошедшие ночи. Он увидел следы лап в некоторых местах и ​​свои собственные человеческие следы, ведущие из гостиной в ванную. Запах был таким сильным… — Пожалуйста, позвольте мне убраться. — Он хотел стереть всю кровь, все улики. — Ну же, мистер Люпин. Вы снова истекаете кровью. Он посмотрел вниз и увидел, как на его рубашке распускаются красные пятна от глубокой раны на боку и на рукавах от царапин. Какая разница? Всё заживёт. Почему она не может понять этого? Помфри помогла ему подняться на ноги и начала вести его обратно в школу, но он вспомнил о своей сумке в шкафу и побежал вверх по ступенькам, игнорируя боль в ногах, а также свежую кровь, хлещущую из царапин. Он распахнул шкаф и схватил свою школьную сумку, осторожно неся её вниз по лестнице, чтобы она не касалась его тела. Ему не хотелось, чтобы на ней была кровь в дополнение к запаху уксуса, который сохранялся, несмотря на постоянные попытки его убрать. Как только он достиг нижней ступеньки, он упал, и Помфри пришлось использовать магические средства, чтобы отнести его обратно в замок. В больничном крыле Помфри перевязала его, прочитав ему довольно неприятную лекцию о том, что он не может бегать с ранами так, будто их нет. Она попыталась уговорить его позавтракать, но он был слишком сонным и смог съесть всего пару кусочков, прежде чем отключиться.

***

После обеда Ремус хотел пойти на послеобеденные занятия, но, одеваясь, заметил, что Помфри почистила его одежду, избавившись от крови; она также каким-то образом вывела запах уксуса из его сумки, и он вспомнил, что во вторник у него нет послеобеденных занятий. Он решил, что все равно лучше покинуть больничное крыло, осторожно надевая обувь. Его раны в основном зажили, но некоторые из самых тяжёлых всё ещё болели, и у него ещё была повязка на глубокой ране вдоль бока, которая, как он подозревал, была нстолько глубока, что был задет какой-то орган. Чувствуя себя всё ещё очень слабым из-за кровопотери, он при этом был полон решимости покинуть больничное крыло. Я хочу посещать как можно больше занятий, поэтому мне нужно привыкнуть к этому. — Со мной все будет в порядке, — солгал он мадам Помфри, когда она с тревогой смотрела, как он уходит. — Вам следует подождать, пока кровь восстановится, — сердито сказала она. Он замер, чтобы не колебаться, зная, как бледно он выглядит. Вероятно, он выглядел так, будто вот-вот превратится в вампира. — Со мной всё будет в порядке, — повторил он и осторожно пошёл, пока не скрылся из виду больничного крыла, а затем сутулился, позволяя хромоте снова вернуться в походку. Он чувствовал себя измотанным и немного радовался, что у них нет занятий. Если бы были, я бы пошел. В следующем месяце пойду. В следующем месяце последний вечер был вторником, а в среду у него был урок Защиты от темных искусств днём. Я заставлю себя, решил он, пытаясь подняться по лестнице, но боль пронзала его тело каждый раз, когда он ступал на следующую ступеньку. Мерлинова борода… почему башня Гриффиндора так высоко? К тому времени, как он добрался до седьмого этажа, он плакал, и чувствовал, что рана на боку открылась и снова кровоточит. Он схватился за бок, хромая к портрету, и когда тот открылся, он понятия не имел, как ему попасть внутрь. Медленно он протиснулся в отверстие и рухнул на пол с другой стороны, вскрикнув от боли. Да, я определенно снова истекаю кровью. Он услышал разговоры других студентов, и это подтолкнуло его встать, притворившись, что с ним всё в порядке, что это просто одно из его обычных падений. Он определенно падал здесь довольно часто, так что это не было чем-то необычным. Он держал руку прижатой к боку и медленно шел к лестнице для мальчиков, чтобы не хромать. — Люпин! Поттер и Блэк подбежали, и он быстро отступил назад, морщась от боли. У него сильно закружилась голова, и ему стало жарко. — Ты в порядке! — Мы очень волновались. — Помфри просто ужасна, не пускала нас к тебе. — Мы пытались пару раз. — Она пнула меня, реально пнула! — Ты выглядишь ужасно… — Блэк шагнул вперед, вглядываясь в лицо Ремуса. — Ты бледный, как простыня, и… — Он замолчал, глядя на глубокие мешки под глазами Ремуса и на дрожь в его руках. — Тебе… нужно уйти из крыла, приятель? — Я… п… п… п… — Казалось, всякая способность нормально говорить исчезла. — Хорошо, — выдавил он. Его бок словно раскалывался ещё сильнее, и его тошнило от страха, что кровь просочится сквозь повязку. — Э-э… ​​извините. — Он медленно повернулся и осторожно поднялся по лестнице, ноги чуть не подкосились. Ему пришлось опереться рукой о стену, чтобы удержаться на ногах. Он почувствовал на себе их взгляды, когда уходил, и слёзы снова навернулись на глаза. Перестаньте смотреть на меня, пожалуйста. Ремус добрался до общежития и прокрался внутрь, взяв подушку и одеяло, чтобы забраться под кровать. Там он поднял рубашку и отодвинул окровавленную повязку, проверяя, насколько сильно рана затянулась. Он не привык к тому, что его раны становятся хуже. Обычно после того, как его обрабатывали, он просто отдыхал, поэтому раньше он никогда не испытывал ничего подобного. Коснувшись пальцем одного из лоскутов кожи и вздрогнув, он снова наложил повязку, опустил рубашку и погрузился в кошмарный сон, в котором его способность к регенерации внезапно прекратилась, и он был покрыт шрамами, кричавшими о его звериной натуре.