Право белых роз

1 Она проснулась в 4:15, как всегда. Но что-то было иначе. Миса открыла глаза и поняла: она не одна в доме. За стеной спал Рамиль. Она слышала его дыхание — не через стены, конечно, пентхаус был слишком хорошо звукоизолирован для этого. Она просто знала. Знание пришло не через слух, не через запах, не через феромоны. Оно пришло откуда-то изнутри, из того места, где раньше была только пустота. Она лежала, смотрела в потолок и слушала тишину. В 4:30 она встала, прошла в ванную, включила ледяную воду. Холод обжигал кожу, но сегодня этого было недостаточно. Обычно холод помогал ей проснуться, собраться, стать той Мисой, которую знал мир. Сегодня холод просто был холодом. Она вышла из душа, вытерлась белым полотенцем, надела белый халат. Прошла на кухню, включила кофемашину. Чёрный кофе, без сахара, без молока. Всё как всегда. Но на столе стояла вторая чашка. Миса смотрела на неё и не могла вспомнить, зачем поставила. Она не планировала готовить завтрак для него. Не планировалa вообще ничего, связанное с ним, за пределами работы. А потом она услышала шаги. Лёгкие, мягкие, крадущиеся — он старался идти тихо, чтобы не разбудить её. Миса замерла с чашкой в руке, прислушиваясь. Он прошёл мимо кухни — видимо, направлялся в свою комнату. Но на полпути остановился. Она чувствовала его присутствие. Он стоял в коридоре, в трёх метрах от неё, и, кажется, тоже прислушивался. «Войди, — подумала Миса. — Просто войди. Сядь. Выпей кофе. Скажи что-нибудь. Что угодно». Но он не вошёл. Через минуту шаги возобновились — удаляясь. Дверь его комнаты закрылась с мягким щелчком. Миса вылила вторую чашку кофе в раковину. 2 Он проспал. Миса узнала об этом в 7:45, когда прошла мимо его двери и услышала, как он мечется по комнате. Шаги были быстрыми, паническими, сопровождались приглушёнными ругательствами. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. «Разбуди его, — сказал внутренний голос. — Постучи. Скажи, что он опаздывает. Будь доброй». «Я не добрая, — ответила она. — Я — порядок. Порядок не будит омег по утрам. Порядок наказывает за опоздания». Она не постучала. В 7:50 он вылетел из комнаты и врезался в неё. Миса стояла у двери в гостиную, держа чашку кофе, и не пошевелилась, когда он налетел на неё плечом. Он отскочил, как от стены, и поднял на неё испуганные глаза. — Ты опоздал, — сказала она. — Я знаю. Простите. Часы не завёл, я обычно просыпаюсь от… Он говорил что-то про будильник, про тумбочку, про то, что он не заметил. Миса слушала не его слова — она смотрела на его волосы. Они были спутаны, не зачёсаны назад, падали на лицо, и одна прядь застряла в ресницах. Она хотела убрать эту прядь. Так сильно, что пришлось сжать чашку обеими руками, чтобы не протянуть руку. — Иди на кухню, — перебила она. — Кофе на столе. Завтрак — в микроволновке. У тебя десять минут. Она ушла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. «Контролируй себя, — приказала она. — Он — подопечный. Работник. Временный жилец. Ничего больше». Она почти поверила. 3 В кабинете он сидел на стуле у окна и разбирал документы. Миса видела его краем глаза — она сидела за столом, работала с планшетом, но всё её внимание было приковано к нему. Он читал жалобы на омег, и его лицо менялось. Сначала — сосредоточенность. Потом — удивление. Потом — гнев. Он пытался скрыть это, но Миса видела, как его пальцы сжимают бумаги, как на скулах играют желваки. Он был красивым, когда злился. Не той холодной красотой, которая нравилась Совету. А живой, настоящей, опасной. — Ты вздыхаешь уже четвёртый раз за час, — сказала она, не оборачиваясь. — Документы глупые. — Документы — это жизнь. — Их беспокоит, что омега нюхает цветы? Миса повернулась. Ей следовало бы сделать ему выговор — за тон, за неуважение, за то, что он забыл своё место. Но она не сделала. Потому что он был прав. Документ про омегу, который нюхал розы, был абсурдным. Она знала это, когда подписывала его. Знала, когда отправляла парня в центр. Знала, но подписала. Потому что так надо. Потому что порядок. Она встала, подошла к нему, взяла бумагу. Прочитала вслух, глядя ему в глаза. Ждала, что он отведёт взгляд — опустит голову, извинится. Но он не отвёл. — Вы правда так думаете? — спросил он. — Что от цветов — к каменному веку? Миса молчала. Она могла бы сказать «да». Могла бы прочитать лекцию об общественном порядке, о правилах, о том, что хаос ведёт к смерти. Но она смотрела в его чёрные глаза и видела в них не вызов. Не ненависть. Не страх. Боль. Боль от того, что мир устроен несправедливо. От того, что нельзя просто нюхать цветы, если ты омега. От того, что он сам никогда уже не сможет надеть жёлтое платье и выйти на улицу, не оглядываясь. — Сортируй документы, — сказала она и вернулась за стол. Она не ответила на его вопрос. Потому что правда была слишком страшной: «Я не знаю. Я не знаю, во что я верю. Я просто делаю то, что должна. И ненавижу себя за это». Но она не сказала. Никогда не скажет. 4 В обед она заказала еду на двоих. Не потому, что хотела его накормить. Потому что вчера он не пошёл в столовую, и система контроля показала, что у него почти нет денег на счету. Прагматизм. Только прагматизм. Они сидели в гостиной. Белый диван, белый стол, белые тарелки. Он ел медленно, аккуратно, будто боялся, что еда исчезнет, если он не будет следить за каждым куском. — Ты плохо ешь, — заметила Миса. — Я не голоден. — Блокираторы? Побочный эффект пройдёт через неделю. Организм привыкнет. — Откуда вы знаете? — Я читала инструкцию. — Она помолчала. — И я принимала их раньше. Он поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление — и что-то ещё. Интерес? Сочувствие? Миса не хотела разбираться. — Зачем альфе блокираторы? Она пожалела, что сказала. Но отступать было поздно. — Затем, что альфы тоже пахнут. И не все любят этот запах. Она не добавила: «Я не люблю свой запах. Он напоминает мне о том, кем я была раньше. Слабой. Уязвимой. Человечной». Она вернулась к еде. Он больше не спрашивал. Но она чувствовала его взгляд на себе. Тёплый, как его феромоны. И ей хотелось, чтобы он смотрел вечно. 5 После обеда она ушла на совещание. Вернулась через два часа и застала его спящим. Он сидел на стуле, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами. Голова запрокинута назад, рот приоткрыт, волосы рассыпались по плечам. Во сне он выглядел моложе. Не двадцать один, а шестнадцать. Беззащитный. Хрупкий. Одна рука свесилась с подлокотника — пальцы касались пола. Длинные, тонкие, красивые. Миса подошла ближе. Остановилась в полуметре. Смотрела. Его феромоны во сне пахли не мёдом и молоком. Они пахли чем-то другим — может, тем, что было под маской. Теплом. Покоем. Домом. Миса никогда не знала, что такое дом. Она выросла в интернате для альф, потом жила в общежитии, потом в этом белом пентхаусе. Дом для неё был просто местом, где она спала и работала. Но сейчас, глядя на спящего Рамиля, она подумала: «Может, дом — это не место. Может, дом — это человек». Она наклонилась и прикоснулась пальцами к его лбу. Кожа была тёплой, гладкой. Он не проснулся — только чуть нахмурился во сне. Температуры нет. Просто устал. — Ты выглядишь как смерть, — прошептала она. — Но даже смерть не должна быть такой красивой. Она выпрямилась, отошла к окну. Через минуту он проснулся. — Ты спишь на рабочем месте, — сказала она громко, официально, как и подобает альфе, заставшей подопечного за нарушением. — Простите, я не хотел. — Ты выглядишь как смерть. Температуры нет. Просто устал. Она говорила с ним, но думала о том, как его ресницы дрожали во сне. Как он улыбнулся чему-то — хорошему сну, может быть. Как она хотела погладить его по голове, но не позволила себе. — Сегодня освобождаю тебя на два часа раньше. Иди домой, выспись. Завтра чтобы был бодрым. — Домой? Он переспросил так, будто не верил, что у него есть дом. — В пентхаус. Во временное жильё. Иди. Он встал, собрал вещи. У двери остановился. — Миса? — сказал он. Она замерла. Он назвал её по имени. Без «вы». Просто — Миса. Никто не называл её так просто. Только Совет — «гражданка Миса». Только подчинённые — «госпожа Миса». Только враги — «Миса». А он сказал так, будто они были знакомы сто лет. — Спасибо, — сказал он. — Не за то, что отпустили. За вчера. За… Он не договорил. Не смог. Или не захотел. — Иди уже, — сказала она. Он вышел. Миса осталась одна в кабинете. Подошла к стулу, на котором он спал, и провела рукой по подлокотнику. Ткань хранила его тепло. Она села на его стул. Закрыла глаза. Пахло мёдом и молоком. И домом. 6 Вечером она услышала, как он принимает душ. Звук воды, доносящийся из его ванной, был тихим, но Миса слышала его отчётливо. Она сидела в гостиной с планшетом, но не читала. Слушала. Потом вода стихла. Шаги в коридоре — он пошёл в свою комнату. Миса встала, взяла с кровати пижаму — серую, мягкую, которую купила сегодня днём, пока он работал. Она не знала его размера, взяла на глаз. Надеялась, что не ошиблась. Она положила пижаму на его кровать. Написала записку: «Твоя одежда в стирке. Надень это. М.» Потом ушла в свою спальню и села у окна. Ждала. Он надел пижаму. Она видела — дверь в его комнату была приоткрыта, и в щель пробивался свет. Он сел на кровать, обнял колени, уставился в окно. Пижама была ему велика — рукава закрывали пальцы, штаны волочились по полу. Он выглядел в ней маленьким. Потерянным. И таким… своим. Миса встала, вышла в коридор. Прошла мимо его двери, остановилась. Она хотела войти. Хотела сесть рядом, обнять его, сказать, что всё будет хорошо. Хотела поцеловать его в макушку и почувствовать запах его волос. Вместо этого она сказала — тихо, почти шёпотом, надеясь, что он спит: — Спокойной ночи, Рамиль. Он не ответил. Миса вернулась в свою спальню, легла, укрылась одеялом. Впервые за десять лет она не думала о работе. Не думала о Совете. Не думала о правилах. Она думала о мальчике в серой пижаме, который сидел на кровати и смотрел на ночной город. И о том, что она готова разрушить всё, что строила, лишь бы он никогда больше не спал на вокзале. 7 В три часа ночи она снова встала. Подошла к его двери — приоткрытой, как она и оставила. Заглянула внутрь. Он спал, свернувшись калачиком. Волосы разметались по подушке. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались пола. Он улыбался во сне. Миса стояла в дверях, смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то плавится. Тот самый лёд, который она строила десять лет. Тот самый панцирь, который защищал её от мира. Он таял. И Миса не хотела его останавливать. Она вернулась в свою спальню, легла и закрыла глаза. Впервые за десять лет она уснула с улыбкой.