Право белых роз

1 Она знала, что этот день настанет. Знала с той самой минуты, как привезла Рамиля с вокзала. Знала, когда покупала ему свитер. Знала, когда гладила его по щеке в своей спальне. Совет не прощает слабости. А она была слаба. Слабее, чем когда-либо. Утром она позвонила Сафрону сама. — Я приеду в одиннадцать, — сказала она. — С омегой. — Ты уверена? — спросил председатель. В его голосе не было угрозы — только любопытство. — Он может наговорить лишнего. — Он не наговорит. Он знает своё место. Она соврала. Рамиль не знал своего места. Никогда не знал. Именно это в ней и привлекало. Она вошла в его комнату без стука — он уже не спал, сидел на кровати, обхватив колени, и смотрел в окно. На нём был новый свитер — цвета охры, тот самый, который она купила ему в торговом центре. Волосы распущены, падают на лицо. — Одевайся, — сказала Миса. — Мы едем в Совет. Он поднял на неё глаза. В них не было страха — только усталость. — Они будут спрашивать обо мне? — О нас. Он кивнул, встал, подошёл к шкафу. Достал серую форму — ту самую, мешковатую, казённую. Миса хотела сказать: «Не надо. Надень то, в чём тебе удобно». Но не сказала. Потому что форма — это защита. Серая, безликая, правильная. В ней его труднее ранить. Он оделся, зачесал волосы назад, превратился в серое ничто. Миса смотрела на это превращение и чувствовала, как внутри неё закипает ненависть. Не к нему. К миру, который заставляет его прятаться. — Пошли, — сказала она. 2 В машине он молчал. Сидел на заднем сиденье, сжимал в кармане что-то — Миса знала, что это сигареты. Он всегда держал их при себе, как талисман. Как оружие против страха. — Не волнуйся, — сказала Миса с переднего сиденья. Она сегодня была в полном облачении: белый костюм-двойка, белые туфли, волосы в жёстком пучке. На груди — значок Совета: серебряная роза на чёрном фоне. Броня. Маска. Всё, что нужно, чтобы выжить. — Они не тронут тебя в моём присутствии. — А вне вашего присутствия? — Не выходи из машины без меня. Он кивнул. И замолчал. Здание Совета было белым, как и всё в этом городе. Белые колонны, белые лестницы, белые стены. Миса ненавидела это здание. Оно было её тюрьмой так же, как и её домом. Но сегодня она шла в него не как заключённая. Как воин. Они прошли через охрану, через коридоры, через мраморные залы. Рамиль шёл за ней, и его балетки скользили по полу, издавая тихий шорох. Миса не оборачивалась, но чувствовала его присутствие — тёплое, живое, настоящее. Оно придавало ей сил. Они вошли в зал заседаний. Круглый стол, чёрный, как полированный уголь. Одиннадцать альф. И Сафрон во главе. — Миса, — сказал председатель, не вставая. — Ты привела своего омежку. — Моего помощника, — поправила Миса. — Рамиль выполняет общественные работы. — Общественные работы не длятся три недели. И не предполагают совместного проживания. — Сафрон перевёл взгляд на Рамиля. — Подойди. Рамиль шагнул вперёд. Миса не двинулась с места, но всё её тело напряглось, приготовилось к броску. Если кто-то тронет его — она порвёт любого. — Ты красивый, — сказал Сафрон. — Для омеги. Не поэтому ли Миса держит тебя при себе? — Нет, — ответил Рамиль. Его голос не дрогнул. — Она держит меня, потому что я бездомный. А бездомные омеги — это антисанитария. Кто-то из альф хмыкнул. Миса сжала кулаки. — У тебя острый язык. Для омеги — слишком острый. — Я просто отвечаю на вопрос. — Ты не должен отвечать. Ты должен подчиняться. — Сафрон повернулся к Мисе. — Ты плохо его дрессируешь. Миса молчала. Ей хотелось вцепиться в горло этому старому альфе, разорвать его седую бороду, выбить его проклятую серебряную розу. Но она стояла неподвижно, как статуя. Потому что если она сорвётся — они оба погибнут. — Я не дрессирую людей, — сказала она наконец. — Я контролирую их поведение. Рамиль не нарушает правил. Он делает свою работу. Он не доставляет проблем. — Кроме того, что он живёт в твоём доме. — Это временное решение. — Временное? — Сафрон подался вперёд. — Ты спишь с ним? Тишина. Миса чувствовала, как кровь приливает к лицу, как сердце колотится где-то в горле, как каждый мускул её тела кричит: «Да! Сплю! И буду спать! Он мой!» — Нет, — сказала она. — Я не сплю с помощниками. Это было бы непрофессионально. — Но ты хочешь? Миса посмотрела на Рамиля. Он стоял с прямой спиной, с поднятой головой, и в его глазах не было страха. Только вера в неё. — Я ничего не хочу, — сказала она. — Я выполняю свою работу. Сафрон долго смотрел на неё. Потом откинулся на спинку кресла. — Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе. Но я буду наблюдать. Если я узнаю, что ты врёшь — вы оба пожалеете. Ты — потеряешь место в Совете. Он — потеряет свободу. Он махнул рукой. Миса развернулась и вышла. Рамиль — за ней. Она не оборачивалась, но слышала его дыхание — сбитое, быстрое. Он боялся. Но шёл. Выходя из зала, она услышала чей-то шёпот: — Белая роза пахнет дымом. Забавно. Она не обернулась. Но запомнила голос. 3 В машине она молчала. Смотрела в окно, на серый город, на серых людей, на серую жизнь, которую она построила. Рядом сидел Рамиль — тихий, напряжённый, сжимающий в кармане сигареты. — Останови у парка, — сказала она водителю. Они вышли. Осенний парк был пуст — только жёлтые листья шуршали под ногами. Миса шла вперёд, не оглядываясь, пока не достигла скамейки у старого дуба. Села. Рамиль сел рядом. — Ты хорошо держался, — сказала она. — Лучше, чем я ожидала. — Я боялся. — Это нормально. — Она повернулась к нему. — Ты куришь? — Что? — Сигарета. Дай мне. Он растерянно полез в карман, достал пачку — почти пустую, мятную. Протянул. Миса взяла сигарету, прикурила от зажигалки — серебряной, старой, с гравировкой, которую носила с собой десять лет, но никогда не использовала. Затянулась. Глубоко, как в старые времена. Дым обжёг лёгкие, и мир на секунду стал мягче, расплывчатее, терпимее. — Вы курите? — спросил Рамиль. — Курила. Лет десять назад. Бросила, когда вступила в Совет. Альфам не положено иметь слабости. — Она посмотрела на дым, поднимающийся в небо. — Но сегодня я чувствую, что мне нужно. — Из-за меня? — Из-за нас. — Она поправилась: — Из-за ситуации. Они сидели молча. Миса курила, Рамиль смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд — тёплый, внимательный, без страха. — Сафрон не поверил, — сказал он. — Нет. — Что будет? — Я не знаю. — Она затушила окурок о скамейку. — Но теперь мы должны быть осторожнее. Никаких прогулок. Никаких улыбок. Никаких… — она посмотрела на него, — никаких шарфов. Он кивнул. Миса знала, что он понял — речь о красном шарфе. О том, который она купила ему в торговом центре. О том, который он, наверное, хотел надеть сегодня, но не надел. — Миса, — сказал он. — А если бы вы сказали правду? Что мы пара? Что бы они сделали? Она молчала долго. Смотрела на листья, на небо, на свои белые туфли, испачканные в жёлтой листве. — Заставили бы меня отказаться от тебя. Или от места в Совете. Третьего не дано. — И что бы вы выбрали? Она не ответила. Встала, пошла к машине. Он пошёл за ней. Но всю дорогу домой она думала о его вопросе. И знала ответ. Она выбрала бы его. 4 Вечером она стояла на балконе и смотрела на город. Огни горели внизу, машины ехали по мокрому асфальту, люди жили своими жизнями. А она стояла наверху, в своей белой клетке, и держала в руке пачку сигарет — новых, дорогих, с ментолом. Дверь открылась. Рамиль вышел на балкон, остановился рядом. — Это ментол, — сказал он, глядя на пачку. — Вы запомнили. — Я запоминаю всё, что касается тебя. Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то, от чего у Мисы перехватило дыхание. Не страх. Не благодарность. Любовь. — Спасибо, — сказал он. — Не благодари. Она протянула ему пачку. Он взял, достал сигарету, прикурил. Затянулся — мягко, привычно, будто делал это всю жизнь. — Я подумала, — сказала Миса. — О твоём вопросе. — О каком? — О том, что бы я выбрала. Она замолчала. Дым поднимался к звёздам, и в его синеве ей виделось что-то новое. Будущее, которого она не планировала. Жизнь, которую не строила. — Я не знаю, — сказала она. — Десять лет я строила эту жизнь. Эту карьеру. Эту репутацию. Я стала тем, кем стала, чтобы никто не мог меня тронуть. А теперь… — она посмотрела на него, — теперь я поняла, что быть нетронутой — это не жизнь. Это существование. Она взяла из его рук сигарету, затянулась и вернула. — Ты меняешь меня, Рамиль. Я не знаю, хорошо это или плохо. Но я чувствую. Впервые за десять лет я чувствую. И это страшно. Он посмотрел на дым, поднимающийся к звёздам. — Мне тоже страшно, — сказал он. — Но, наверное, это нормально. Бояться вместе. Она не ответила. Но когда он докурил и затушил окурок, она не ушла. Они сидели на балконе до полуночи, молча, глядя на город. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Миса взяла его за руку. Он не отдёрнул. Она сжала его пальцы — тонкие, длинные, с обкусанными ногтями. И почувствовала, как её собственные пальцы перестают дрожать. «Я выбрала бы тебя, — подумала она. — Всегда. Без колебаний. Даже если бы мне пришлось сжечь весь этот город дотла». Она не сказала этого вслух. Но, глядя на его профиль, освещённый луной, поняла, что он знает. Они боялись вместе. Но они были вместе. И это было важнее любого страха. Миса достала из кармана пачку сигарет — ту самую, новую, ментоловую. Вытащила одну, прикурила. Затянулась. — Завязывай, — сказал Рамиль. — Что? — Курить. Это вредно. — Ты сам куришь. — Я слабый. А ты — нет. Миса посмотрела на сигарету в своей руке. На дым, поднимающийся к звёздам. На свою жизнь, которая вдруг перестала быть белой и стерильной и стала цветной — как его свитер, как его шарф, как его глаза. Она затушила сигарету. — Хорошо, — сказала она. — Завязываю. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Он улыбнулся. И Миса поняла, что эта улыбка стоит больше, чем все сигареты мира. Больше, чем карьера. Больше, чем Совет. Больше, чем жизнь, которую она строила десять лет. Она улыбнулась в ответ. И не испугалась.