Право белых роз

1 Следующие три дня были пыткой. Миса чувствовала слежку каждой клеткой своего альфийского тела. Машина у дома — новая каждые шесть часов, но всегда одна и та же модель, всегда чёрная, всегда с тонированными стёклами. Бета в сером пальто у входа в Совет — он не прятался, даже не пытался, потому что знал: она не может ему ничего сделать. Звонки. Молчаливые звонки в три часа ночи, которые сбрасывались после первого гудка. Проверка связи — так это называлось официально. На деле — психологическое давление. Миса не спала. Не потому, что боялась — она не боялась ничего, кроме одного. А потому, что каждую секунду ждала, что они придут за Рамилем. Он тоже не спал. Она слышала его шаги по коридору ночью — мягкие, крадущиеся, иногда останавливающиеся у её двери. Он не стучал. Она не звала. Но они оба знали, что не спят. В четвёртый день Сафрон вызвал её на «экстренное заседание». Миса оделась в чёрное — впервые за десять лет. Не потому, что хотела что-то сказать этим цветом. Потому что белое стало слишком заметным. Слишком уязвимым. — Никуда не выходи, — сказала она Рамилю перед уходом. — Дверь не открывай. Телефон не бери. Он кивнул, сидя на диване в своём свитере цвета охры. В руках он держал книгу — тот самый детектив с красной обложкой, но не читал. Просто смотрел на неё. — Будьте осторожны, — сказал он. — Я всегда осторожна. Она соврала. С ним она перестала быть осторожной в тот самый момент, когда привезла его с вокзала. В Совете её встретили холодными взглядами. Сафрон говорил о «нарушениях в секторе омег», о «необходимости усиления контроля», о «личной ответственности каждого члена Совета». Миса слушала вполуха, потому что все её сенсоры были настроены на одно: дом. Рамиль. Она вернулась через три часа. И увидела у дверей чужую машину. Чёрную. Тонированную. Ту самую. Сердце ухнуло в пятки. Миса вылетела из своей машины, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Вбежала в подъезд, нажала кнопку лифта — лифт не ехал, кто-то заблокировал. Побежала по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, не чувствуя ног, не чувствуя дыхания, не чувствуя ничего, кроме паники. Паники, которой не было десять лет. Она ворвалась в квартиру. У двери стояли двое — Кай и его бета. В гостиной — Рамиль. Живой. Целый. Стоит посреди комнаты, сжав кулаки, и смотрит на Кая с такой ненавистью, что Миса на секунду забывает, кто из них альфа. — Кай, — сказала она, и голос её прозвучал как удар хлыста. — Ты вошёл в мой дом без моего разрешения. Ты допрашивал моего подопечного в моё отсутствие. Ты превысил полномочия. — У меня был ордер. — Ордер подписан Сафроном. Это не делает его законным. — Она подошла к Каю. Встала вплотную, чувствуя его запах — дешёвый одеколон и пот. — Убирайся. Сейчас. Или я вызову службу безопасности Совета и доложу о вторжении. — Ты не посмеешь. — Посмею. — Она сняла перчатку — чёрную, траурную — и положила руку на значок на груди. Серебряную розу. — Я член Совета. Ты — рядовой альфа. У нас разные веса. Убирайся, пока я не сделала так, что твоя карьера кончилась. Кай побледнел. Посмотрел на Рамиля, потом на Мису, потом на своего бетона, который уже пятился к двери. — Мы вернёмся, — сказал он. — С настоящим ордером. — Возвращайтесь. — Миса улыбнулась — холодно, страшно. — Но в следующий раз я буду ждать с адвокатом. Они ушли. Миса стояла посреди гостиной, тяжело дыша. Её кулаки были сжаты, плечи напряжены. Она чувствовала, как дрожат руки — впервые за десять лет. — Вы в чёрном, — сказал Рамиль. — Я никогда вас не видел в чёрном. — Это цвет траура, — ответила Миса. — Сегодня на заседании Сафрон объявил, что если я не откажусь от тебя в течение недели, он запустит процедуру исключения. — Исключения? — Из Совета. Я потеряю всё. Должность, дом, репутацию. Всё, что строила десять лет. Она смотрела на него и ждала. Ждала, что он испугается. Что попросит её отказаться. Что скажет: «Я уйду, чтобы спасти вас». Он сказал другое: — Вы откажетесь? — Не знаю, — сказала она. — Я не знаю. 2 Они сидели на кухне. Миса пила чёрный кофе — третий за час, хотя обычно не пила больше одного. Рамиль крутил в руках пустую чашку, не решаясь заговорить. — Я могу уйти, — сказал он наконец. — Вернуться на вокзал. Или найти другой хостел. Вы скажете Сафрону, что я сбежал. Что вы не виноваты. — Он не поверит. — Но у него не будет доказательств. — Ему не нужны доказательства. Ему нужна моя покорность. — Миса поставила чашку. — Он хочет, чтобы я склонилась. Чтобы признала, что альфа не может быть слабой. А я слабею. Рядом с тобой. Рамиль поднял глаза. В них было что-то, от чего у Мисы перехватило дыхание. — Вы не слабая. — Слабая. — Она провела рукой по волосам. — Я не могу спать, когда тебя нет рядом. Я проверяю, дышишь ли ты, по ночам. Я купила тебе сигареты, хотя ненавижу дым. Я… — она замолчала, — я впервые за десять лет хочу прикоснуться к кому-то. И это пугает меня сильнее, чем Сафрон. Она встала из-за стола, подошла к окну. Спиной к нему. Не могла смотреть на него, потому что если посмотрит — не сможет сказать то, что должна. — Ты должен уйти, — сказала она. — Ради твоей же безопасности. Если Сафрон узнает, что я к тебе чувствую… он использует тебя. Сделает заложником. Я не переживу этого. — А если я не хочу уходить? — спросил Рамиль. Она обернулась. — Что? — Я не хочу уходить. — Он встал. — Вы дали мне дом. Вы дали мне одежду. Вы дали мне… надежду. Я не знаю, что вы ко мне чувствуете. И вы не знаете. Но я знаю одно: когда вы рядом, я не боюсь. Даже когда страшно. Даже когда Совет. Даже когда Кай с его ордером. Он подошёл к ней. Близко. Так близко, что она чувствовала его запах — мёд и молоко, и под ним — дым. И что-то ещё. Что-то, от чего у неё закружилась голова. — Я не уйду, — сказал он. — Если только вы сами меня не выгоните. Миса смотрела на него. На его чёрные волосы, на его тёплые глаза, на его губы, которые она хотела поцеловать с первой минуты их встречи. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Если ты останешься, я не смогу себя контролировать. Рано или поздно я сделаю что-то, что разрушит нас обоих. — Тогда сделайте, — сказал Рамиль. Она притянула его к себе. 3 Поцелуй был не нежным. Он был жёстким, почти грубым — как удар, как приказ, как нарушение всех правил, которые Миса писала для себя десять лет. Она вцепилась в его плечи, прижала к себе, почувствовала, как его тело — худое, хрупкое — прижимается к её телу, как его руки — тонкие, длинные — обхватывают её шею. Он пах мёдом и молоком. И дымом. И домом. Она целовала его жадно, голодно, как будто боялась, что он исчезнет, если она отпустит. Он отвечал — нерешительно сначала, потом сильнее, смелее, и его феромоны ударили в нос сладостью, от которой у Мисы затуманилось сознание. — Это было ошибкой, — сказала она, отстранившись. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу. Дыхание сбилось — у обоих. — Почему? — спросил он шёпотом. — Потому что теперь я не смогу остановиться. — Она провела пальцами по его щеке. — Потому что я хочу большего. Потому что если я сделаю следующий шаг — пути назад не будет. — А если я не хочу назад? Она посмотрела ему в глаза. Долго. Так долго, что мир вокруг исчез, остались только он — и его запах, и его тепло, и его доверие. — Ты уверен? — спросила она. — Нет. — Он улыбнулся — грустно, почти виновато. — Но я никогда ни в чём не уверен. Кроме одного: я хочу быть там, где ты. Миса закрыла глаза. Когда она открыла их, в них не было льда. Только огонь. — Тогда иди за мной, — сказала она и взяла его за руку. 4 Она вела его через гостиную, мимо белого дивана, мимо белых стен, в свою спальню. Дверь была открыта — впервые за десять лет. Внутри было всё так же бело: кровать, простыни, шторы. Но сейчас это не имело значения. Он стоял посреди её комнаты — маленький, хрупкий, в своём свитере цвета охры. Волосы рассыпались по плечам, глаза блестели. Он смотрел на неё с таким доверием, что у Мисы защемило сердце. — Последний шанс, — сказала она. — Ты можешь уйти. — Не уйду. — Тогда не жалуйся. Она подошла к нему. Медленно, давая ему время отступить. Он не отступил. Она расстегнула его свитер — пуговица за пуговицей, не торопясь. Смотрела на его ключицы, на его плечи, на его тонкую шею. Он дрожал — не от холода, от волнения. Его феромоны пахли мёдом и молоком, и страхом, и желанием. — Ты красивее, чем я думала, — сказала Миса. — Вы обо мне думали? — Каждую ночь. Она поцеловала его снова — медленнее, нежнее, чем в первый раз. И он ответил — нежно, доверчиво, отдаваясь полностью. Они упали на кровать — белую, стерильную, холодную. Но через минуту она стала тёплой. Через две — горячей. Через десять — они оба забыли, какого цвета стены. В ту ночь Миса впервые за десять лет не думала о Совете. Не думала о правилах. Не думала о том, что будет завтра. Она думала только о нём. О его руках на её спине. О его губах на её шее. О его шёпоте: «Миса, Миса, Миса». Она думала о том, что готова потерять всё, лишь бы этот шёпот никогда не прекращался. 5 Ночью они лежали на белых простынях, переплетённые, как корни одного дерева. Рамиль спал — впервые за долгое время спокойно, без кошмаров. Его голова лежала у неё на плече, волосы рассыпались по груди, одна рука сжимала край одеяла. Он выглядел беззащитным. Маленьким. Своим. Миса не спала. Смотрела в потолок и думала. «Что я наделала?» Она знала, что это — точка невозврата. Завтра Сафрон узнает. У него везде глаза. Он увидит, как изменились её феромоны, как изменился запах Рамиля. Он поймёт, что она солгала в Совете. Они придут за ним. За ней. За ними обоими. Миса посмотрела на спящего Рамиля. На его длинные ресницы, на его приоткрытые губы, на его тонкие пальцы, которые даже во сне держались за неё. «Я не отдам тебя, — подумала она. — Даже если для этого придётся сжечь весь этот город». Она знала, что это не пустые слова. Она была альфой высшего ранга. У неё были ресурсы, связи, деньги. И была она — Миса, которую боялись даже члены Совета. Она поцеловала его в макушку — легко, чтобы не разбудить. И прошептала в темноту: — Я защищу тебя. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Он вздохнул во сне и придвинулся ближе. Миса обняла его крепче и закрыла глаза. Завтра будет война. Но сегодня — только он и она. Белая комната и два сердца, которые бились в унисон. Впервые за десять лет Миса уснула с улыбкой.