Liminal

К концу следующей недели все вузы и колледжи уже были закрыты, хотя в автобусах толкучка все равно не уменьшилась, даже если среди толпы, спешащей кто куда, виднелось все меньше молодежи. Вместо них улицы заполнили их родители, бравшие отгулы на работах и бездумно скупавшие все возможные вещи, которые могли бы пригодиться при переезде, и даже те, которые они бы никогда в жизни при здравом уме не купили. Но их можно было понять: те всего лишь со всех сил старались облегчить страдания собственных детей, чувствуя себя беспомощными, потому что ничего другого для них сделать больше не могли. Но дом не заменишь, как и не удержишь возле себя близких тебе людей. Бессмыслица. Родители Хенджина тоже собирались поддержать всеобщее сумасшествие, особенно отчим, который был готов вот-вот заказать все самые навороченные приборы и технику, просто чтобы парень не чувствовал себя отставшим от других, когда приедет, но тот вовремя их остановил, сказав, что много с собой набирать все равно не хотел. Он ведь планировал вернуться, надеялся. А отставшим он будет наверняка чувствовать себя всегда, или, по крайней мере, пока сам каким-то образом не превратится в чудовище. Все же больше импонировал вариант "всегда". Решение после того разговора за завтраком принялось легко. Может, конечно, это было не такое подходящее слово, как "безразлично", но прислушаться к словам мамы в любом случае казалось самым правильным и надежным. В очередной раз не сумев заснуть из-за нервов, Хенджин, стараясь не скрипеть диваном, прошерстил тогда абсолютно все источники информации, которые смог найти о вампирах, пускай большую часть уже видел до этого и листал по второму кругу. Те и вправду уже очень давно не использовали человеческую кровь, заменяя ее животной вместе с какими-то...добавками, что бы это ни значило, а он знать однозначно не хотел, да и во внешности разницы с людьми у них почти не было, если верить текстовым описаниям в статьях: открывать вкладку с фотографиями он все же не осмелился, решив, в случае чего, не разочаровываться и не пугать себя раньше времени. С виду ему ничего не грозило, даже если сравнить с теми же русалками, где захлебнуться водой было раз плюнуть, или с оборотнями, которым в звериной форме люди были на один зуб. Сознание само по себе дорисовывало кровавые следы и ошметки к картинкам волков из учебников по биологии, и стало совсем не по себе. Ненадолго заснуть получилось только почти к рассвету. Отправление поездов, самолетов и кораблей началось через три дня. Совет никогда не любил медлить и не давал много времени на раздумья, законы вводились резко и незамедлительно, и ты должен был хоть с ног сшибиться, но успеть за бешеным темпом, отложив самобичевание и жалобы на жизнь. Хорошая и эффективная тактика для верхушки, для людей же — одни слова-антонимы. В первые дни отбывали старшие курсы университетов, Хенджину в итоге достался рейс где-то посередине. И непонятно было, то ли отвели чуть больше времени на расставание с прежней жизнью, то ли решили дать по полной прочувствовать ощущение неизбежности. Одинаково тяжело было в любом из случаев, и было бы так же одинаково, если бы он уехал самым первым или самым последним. Но все, что оставалось делать — раздраженно распихивать дрожащими пальцами кофты и джинсы по сумкам. И думать он предпочитал, что дрожь была и правда от раздражения, а не от страха перед совершенной неизвестностью, против его воли пустившего под кожу гнилые корни, хотя держались те как назло крепко. Да и пусть пускает сколько угодно, он вытерпит, но никому показывать его не собирался. Даст слабину — и тогда точно пропадет, займут его место, загрызут и поглотят, а в худшем случае теперь, наверное, еще и иссушат. Даже среди их общества часто случалось похожее, что уже говорить про сверхрасы....Но он хотя бы надеялся, что у вампиров ничего общего с собаками нет и страх они чувствовать не умеют. Натянул рукава домашней кофты посильнее, спрятав дрожащие руки даже от самого себя. Дни подготовки на самом деле прошли неожиданно медленно и как-то странно. Вроде все было однотипно, как и в любой день до этого — как он и мечтал, — но совместные семейные завтраки и ужины растянулись на несколько минут дольше, вместе и с разговорами более сухими и натянутыми, а выпирающие пружины в диване стали еще ощутимей под спиной, будто всеми силами желали, чтобы парень о них не забывал все те годы, что его здесь не будет. И именно в эти дни он впервые от них не раздражался — старался запомнить, как чувствуется дом.  На железнодорожной станции был полный переполох: вагонщики, не привыкшие пускать такими маршрутами пассажирские поезда, неустанно бегали вокруг рельс, перепроверяя малейшие недочеты, будто на них лежала ответственность запуска ракеты в космос; проводники старались организовать суматошную толпу в подобие очередей, перекрикивая лай домашних собак и плач маленьких детей; сумки и чемоданы валялись везде, куда ни ткнись, выметая все мысли и заставляя только думать о том, как бы не споткнуться и плашмя не упасть кому-то на голову. Впрочем, атмосфера почти не отличалась от обычных междугородных рейсов, только шума было больше: собачий вой был протяжнее, да и плач слышался далеко не только детский. На голову давило смятение вместе с тяжелыми тучами, закрывшими заходящее солнце и грозившими вот-вот разразиться ливнем. Хенджин дождь любил. В такие дни чуть меньше людей ходило по улицам, в воздухе будто витало больше кислорода, а из звуков оставались только гудки машин и скрип дворников по стеклам, и дышалось намного свободнее. Жизнь ощущалась правда хорошо тогда. И он рад был уехать вместе с дождем: все, кого и что он любил, его провожали. Одновременно сдавило грудь и расправились плечи. Дождавшись своей очереди и подождав, пока найдут его имя в списке с сотнями похожих, перехватил покрепче одну-единственную сумку на плече, поворачиваясь к родителям. В последний раз. — Так это получается...все? Мама улыбнулась. С переполненными слезами глазами, не понимая, как должна вот так просто взять и отпустить свое дитя совсем одного, но со всех сил, каких только могла, улыбалась. Отчим только смотрел таким же беспокойным взглядом и ерошил волосы, успокаивая: — Всего четыре года перетерпеть, парень, и вернешься как ни в чем не бывало, да? Мы с мамой будем ждать тебя здесь, никуда не денемся, о нас вообще не волнуйся. Просто учись и не обращай ни на кого внимания, да, договорились? Я верю в тебя, сынок, все будет хорошо с тобой, — в голосе было столько волнения и заботы, сколько не дарили некоторые отцы родным детям, столько же было вложено и в касания. Хенджину пришлось очень сильно постараться, чтобы голос не дрогнул при ответе. — Спасибо, пап. Почувствовал, как на мгновение дрогнули чужие пальцы на его голове, пригладившие отросшие волосы напоследок. Он не знал, хуже сделал или лучше, но правильным казалось сказать именно так и именно сейчас. А у мамы на лице все же появилась первая дорожка слез вместе с совсем покривившейся улыбкой. Та, не выдержав, обхватила чужие щеки, оглаживая большими пальцами их бережно, заправила за уши выбившиеся передние пряди и разгладила ткань кофты на плечах крупно дрожащими руками, не зная, как еще себя отвлечь и как достойно попрощаться. Хенджин тоже не знал, на чем вообще еще держался. — Джинни, мой милый Джинни... Мы с папой тебя любим, ты же знаешь? Всегда хотели для тебя самого лучшего, пытались дать как можно больше, и извини нас, что в этот раз не получилось. Но ты будешь в порядке, слышишь меня? — снова провела по щеке сына, стирая первую упавшую каплю дождя. А может быть, слезу унизительно проронившуюся, он уже совсем ничего не разбирал. — Я тебе обещаю, что все будет хорошо, веришь? Неуверенный кивок вместе с тихим всхлипом, который и так заглушил гром над головами. Ливень ударил сразу в полную силу, не дождавшись отбытия. — Быстрее расходимся по вагонам, не создаем очередь! — прошипели в рупор где-то сбоку. Хенджина вмиг сжали с двух сторон, обвивая всеми конечностями настолько крепко, что даже у трясущихся плечей не было больше возможности трястись так сильно. Так же быстро и отпустили, потому что толпа буквально сносила с ног и времени до отправления оставалось жалких пара минут. — Напиши нам, когда доедешь, если сможешь! — все, что он смог услышать перед тем, как исчезнуть за стеной купе. Даже не обернулся назад — тогда бы точно не уехал, наплевав на все последствия. Но зато бы прогулялся под дождем, как прежде. У всех последствий были свои плюсы, и у этих он тоже постарается найти, даже если понадобится много времени и постараться нужно будет очень сильно. Найдет. Но сейчас думать об этом не хотелось. Хотелось только уснуть и проснуться уже по прибытию, потому что по-другому совсем расклеится и проплачет весь путь, а позориться перед девчонками, которые ему попались в соседки, в планах тем более не было. Так и сделал: запихнул сумку в угол под нижней полкой, протер покрасневшие глаза от остатков слез, что скопились в уголках, и забрался на верхнее место, повернувшись лицом к стене, не имея абсолютно никакого желания с кем-либо говорить. Но за весь вечер и всю ночь дороги сон так и не пришел — только и получалось, что ворочаться из стороны в сторону, теребя пальцами край наволочки подушки. Никогда бы не поверил, что хоть раз в жизни это скажет, но он и правда заскучал по пружинам своего дивана в гостиной. На утро он себя чувствовал трижды хуже, хотя не думал, что это в его случае вообще возможно: глаза слезились теперь от недосыпа, в голове гудело, а спину ломило от отсутствия нормального отдыха. Но слезать вниз все еще не хотелось, как и контактировать с другими, поэтому он просто вслушивался в разговоры как и он проснувшихся соседок. Те, успев раззнакомиться, обсуждали, кто каким способом выбрал расу и в какую именно академию зачислился, как будто знали между ними хоть какую-то разницу, кроме банальных названий. У Хенджина, например, называлась "Академия темной крови", или что-то похожее, он особо не старался запомнить. Сначала хотел наугад выбрать или поступить в ту, которая больше всего среди людей рекламировалась, но мама предложила эту, "из-за красивого названия", и он решил все так и оставить. Насчет красоты имелись вопросы, конечно, но по сравнению с "Академией клыков и мышей" или "Академией вечно мертвых" это и вправду казалось меньшим из зол. Через пару часов все же пришлось спуститься и хотя бы поздороваться с сидевшими и даже смеявшимися с чего-то на нижних полках девочками, потому что, ко всеобщему удивлению, начали приносить завтраки, по слухам вроде как проплаченные Советом. И если это действительно так, наверное, это был первый за долгое время раз, когда те настолько снизошли и сделали для людей хоть что-то хорошее. Все еще крупица и наверняка какой-то политический ход для того, чтобы утихомирить жалобы, но Хенджин настолько гордым точно не был. Мама положила ему несколько протеиновых батончиков с собой в последний момент перед выходом, но это все равно бы не заменило ему полноценный прием пищи, которая оказалась очень...вкусной? Он не был настолько голоден, чтобы ему мерещилось, но продукты действительно выглядели сочнее и натуральнее по сравнению с теми, что обычно были дома, даже если это был обычный омлет с салатом. Овощи у них иногда были настолько пресными, что даже пластик жевать показалось бы приятнее, здесь же он умял всю порцию за считанные минуты, заметив, что остальным тоже понадобилось не сильно больше времени. Ладно, возможно первый крохотный плюс последствий он уже нашел. Но в голове сразу проявилась картинка родителей, поникших и жующих те самые пластиковые овощи, пока он здесь наслаждается хорошими условиями. Нет, так быстро он на сторону Совета не перейдет. Никогда в жизни не перейдет, он сам себе готов поклясться всем, чем дорожит. На какое-то мгновение даже затошнило от всего съеденного. Делать было особо нечего, уснуть он уже точно не сможет, а до конечной остановки оставалось еще несколько часов, поэтому, ответив на несколько дежурных вопросов от одной из девочек, у которых он даже имена не спросил, и перекинувшись еще парой слов, парень полез за своей дорожной сумкой, доставая все тот же допотопный детектив, который он так и не успел дочитать. Настрой с момента принятия закона совсем растерялся, и срок возвращения подошел тогда совсем незаметно, но когда он пришел и протянул книжку обычно ворчащей старушке-библиотекарше, та его окинула непонятным взглядом и отмахнулась рукой, пробубнив под нос что-то вроде: "бог с тобой, забирай и не возвращай". Кажется, он тогда выглядел настолько жалко, что даже в ней пробудил какое-то сочувствие. Мелочь, а все равно досадно. Так и просидел остаток времени, шелестя страницами и вслушиваясь в мерный стук колес об рельсы. — Хенджин...Хван Хенджин, мы приехали... Чьи-то боязливые, но настойчивые толчки в плечо едва заставили его открыть глаза. Он и не заметил, когда уснул, прямо с книжкой в руках и с повисшей вниз головой. Шею теперь тянуло невыносимо, а еще все-таки опозорился перед девчонками, но те с виду вообще об этом не задумывались, взволнованные перед совсем скорыми переменами. Поезд уже действительно стоял на месте, а проводники бегали с одного конца вагона в другой, переговариваясь между собой и согласовывая все приготовления. Их вот-вот должны были выпустить, а сразу после — развезти по соответствующим заведениям, если судить по тому, что они могли расслышать в чужих приглушенных разговорах. На скорую руку пропихнув книгу в первый попавшийся карман сумки и не заботясь про загнувшиеся уголки страничек, Хенджин вышел в коридор, дополняя общую шеренгу, готовящуюся к выходу. Внутри скакало что-то, похожее на предвкушение, но он упрямо это "что-то" приминал, силясь заменить скукой и безразличием. Наконец выйдя наружу, он...ничему не удивился. Предвкушение как-то само по себе и угасло, когда его встретил почти такой же пейзаж, с которым он прощался в своем городе. Понятия не имел, что ожидал здесь увидеть, но почему-то думалось, что все будет кардинально по-другому, а оказалось, станция как станция, разве что немного просторнее и деревьев вокруг насажено побольше. Но по обложке судить было опасно. Снова куча разных списков, снова сортировка и снова долгая дорога, теперь уже на трехъярусных автобусах. Все так же ничего интересного, потому что у них ярусы таких автобусов могли доходить и до пяти. Но пока Хенджин стоял в очереди на рассадку, заметил, что в сторону его академии людей должно было ехать в разы меньше, чем в остальные. "Красивое название" не смогло подкупить или что? Впрочем, они были не последней партией поступающих, так что возможно это было просто совпадением, что так мало его сверстников ехало вместе с ним. По крайней мере, это была единственная мысль, которая хоть немного успокаивала и звучала здраво, остальные же только добавляли головной боли его неспавшему сознанию. Ноги, не привыкшие быть в одном положении так долго, ныли все больше, но парень вырубился снова почти сразу же, стоило ему усесться на втором этаже и откинуться на спинку кресла. Забыл даже, что таки хотел съесть один из батончиков, и что в книге остановился на самой развязке, но веки тянуло вниз всеми силами гравитации еще с момента, как он очнулся в купе, поэтому в этот раз он проспал до самого приезда, как и стремился с самого начала. Вздрогнул и проснулся уже от скрипа, режущего уши даже сквозь плотные стекла автобуса. Скрипели кованные ворота. Быстро проморгавшись несколько раз и придя в себя, парень на совсем переставших разгибаться ногах стал выглядывать во все окна и рассматривать новую обстановку, которая будет окружать его ближайшие годы. А рассматривать в этот раз...было что. Место впереди по первым ощущениям было похоже на музей, замок из детских сказок и морг одновременно: высокие шпили башен по углам, все в каких-то витиеватых узорах и статуэтках на фасадах зданий, но в таких мрачных и тусклых цветах, будто здания эти уже как несколько веков были заброшены. По крайней мере, Хенджин подобный стиль архитектуры видел разве что в книжках по истории, и, если не подводила память, где-то среди начальных тем. Ворота наконец перестали скрипеть, пропуская автобус дальше, и по коже непроизвольно пронесся холод, будто при самом въезде на территорию температура упала на несколько градусов даже в салоне. Как только они остановились, большая часть тут же высыпалась на улицу перед входом в главное здание, возможно заинтересованные, но скорее всего перепуганные. В любом случае, парень общего возбуждения не поддерживал, неспешно вышел одним из последних, стараясь на как можно дольше задержаться хотя бы в чем-то привычном, прежде чем ступить на совсем чужую землю. Снаружи все выглядело даже хуже: вблизи теперь можно было рассмотреть хмурые гримасы у статуэток, а шпили башен казались еще выше и острее, если смотреть на них с высоты человеческого роста, а не со второго этажа. Давили сверху, прижимая к земле еще больше и кружа голову до тошноты, будто с самого начала намекали, что ничего хорошего от этого места ждать не стоило. Хенджин решил себя не мучить и отвел взгляд, успокаивая в который раз противно распустившее руки воображение. На входе их встречали такие же огромные кованные двери, как и ворота до этого, с какой-то надписью сверху, видимо, названием академии на древнем языке, который люди знать не знали. Видимо, еще со времен, когда народы не контактировали друг с другом, пользуясь каждый своим наречием. Об этом в книжке по истории писали почти в том же параграфе, где и показывали на схемах похожий архитектурный антиквариат. Глаза опустились чуть ниже. Прямо под древней надписью висела единственная цветная вывеска, намного меньше, но хотя бы на понятном языке, с почти насмешливым: "Добро пожаловать, люди!" В следующее мгновение она разорвалась пополам и, отклеившись, упала вниз — двери тяжело и медленно раздвинулись в стороны, заставляя всех поголовно вздрогнуть от испуга. Безупречное начало.