Готический карнавал

Недели превратились в месяцы. Месяцы — в бесконечную череду дней, похожих один на другой, как капли крови на мраморном полу. Морта изменилась. Это заметили все. Сначала бессмертные рабы, которые шептались по углам, боясь поднять глаза. Потом Мими, которая чувствовала эту перемену каждой клеткой своего тела — сила, вложенная Чумой, позволяла ей ощущать то, что другие не замечали. А потом и сама Чума, которая возвращалась в Цитадель после очередной скучной вылазки и замирала на пороге, чувствуя в воздухе нечто новое, до боли знакомое, пугающее. Морта одичала. Она больше не сидела у ног Чумы с книгой в руках. Не читала свитки, найденные в руинах библиотек. Не бросала колких фраз, от которых у Чумы перехватывало дыхание. Она просто... была. Присутствовала. И это присутствие стало тяжелым, давящим, как нависшая перед грозой туча. Чума заметила это впервые, когда вернулась после трехдневной вылазки в Нижние Земли. Она вошла в Большой Зал, ожидая увидеть Морту на привычном месте — на ступенях трона, с книгой или свитком. Но Морты не было. Тронный зал был пуст, только бессмертные рабы жались по углам, стараясь стать незаметнее. — Где она? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучало раздражение. — Она... — один из бессмертных запнулся, не решаясь продолжать. — Ну? — Чума шагнула к нему, и красные глаза сверкнули. — Она в восточном крыле, Великая Чума, — выпалил бессмертный. — Она... она никого не пускает туда. Те, кто пытались войти... — Что? Бессмертный опустил голову и прошептал: — У них нет сердец. Чума замерла. Она развернулась и направилась в восточное крыло, чувствуя, как внутри нее разгорается странное, непривычное беспокойство. Не страх — Чума не боялась ничего. Но что-то другое. Что-то, от чего кровь стыла в жилах. Неужели все пошло как надо? Коридоры восточного крыла были пусты. Кристаллы на стенах мерцали приглушенно, будто боясь разбудить кого-то, кто спал в глубине. Воздух был холодным — холоднее, чем обычно в Цитадели. И в этом холоде чувствовалось что-то древнее, темное, всепоглощающее. Чума толкнула дверь в конце коридора и вошла. Морта сидела на полу в центре комнаты. Ее пепельные волосы, обычно аккуратно расчесанные, теперь были спутаны и рассыпаны по плечам. Черное кружево платья было разорвано в нескольких местах, обнажая бледную кожу. Но самое страшное было в ее глазах. Черные глаза, которые всегда были бездонными, спокойными, пустыми, теперь горели. В них не было ни насмешки, ни колкости, ни того холодного равнодушия, к которому Чума привыкла. В них была тьма. Настоящая, живая, дышащая тьма, которая заставляла Чуму замереть на пороге. — Морта, — позвала Чума, и ее голос прозвучал тише, чем она планировала. Морта медленно подняла голову. Ее лицо было бледным, как никогда, губы почти синими, а на щеках — следы высохших слез. Но она не плакала. Она смотрела на Чуму, и в этом взгляде не было ничего. — Ты пришла, — сказала Морта, и ее голос звучал странно — глухо, будто из-под воды. — Я скучала. Чума замерла. Это признание — такое простое, такое неожиданное — ударило сильнее, чем любой удар. — Скучала? — переспросила Чума, и в ее голосе прозвучало удивление. — Не говори, что ты не знала, — Морта усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Чума на мгновение забыла, кто перед ней. — Ты всегда знала. Ты всегда чувствовала. Я скучала по твоей наглости. По твоей жестокости. По тому, как ты смотришь на меня, будто я — единственное, что имеет значение. — Ты и есть единственное, что имеет значение, — сказала Чума, и в ее голосе не было насмешки. Морта посмотрела на нее долгим взглядом, потом поднялась с пола. Чума заметила, что платье Морты было в крови. Не в ее — чужой. Темной, густой, уже успевшей засохнуть. — Чья это кровь? — спросила Чума, хотя уже знала ответ. — Тех, кто смотрел на меня не так, — Морта пожала плечами, и этот жест был таким безразличным, таким пустым, что Чума почувствовала, как внутри нее что-то сжимается. — Тех, кто дышал слишком громко. Тех, кто стоял на моем пути. Сила моего отца вышла на свободу. Я больше не могу ее сдерживать. Да и не хочу. — Ты убивала их, — сказала Чума, и это был не вопрос. — Я вырывала им сердца, — поправила Морта, и в ее голосе прозвучала странная, пугающая гордость. — Безжалостно. Смотрела, как они падают, и держала в руках то, что еще секунду назад билось в их груди. Она протянула руку, и Чума увидела, что пальцы Морты были в крови — засохшей, темной, въевшейся под ногти. — Где оболочка моего отца? Где могила, а, Чума?— спросила Морта, и в ее голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение.  — Что случилось? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучало то, что она никогда не позволяла себе — уязвимость. Наигранную конечно же. — Почему ты перестала сдерживаться? Морта посмотрела на нее долгим взглядом, и в черных глазах вспыхнул огонь. — Потому что я устала быть твоей игрушкой, — сказала Морта. — Ты ломала меня. Ты хотела сломать меня. Ты знала, что, ломая, ты пробуждаешь то, что спало. Мою сущность. Силу моего отца. Ту самую, которая нужна была тебе с самого начала. Чума смотрела на нее, и в красных глазах горело восхищение. — Бинго, — сказала Чума. — Я хотела сломать тебя. Хотела увидеть, что скрывается под этой ледяной маской. И я увидела. Ты прекрасна, Морта. Когда злишься. Когда убиваешь. Когда перестаешь притворяться. — Прекрасна, — Морта усмехнулась. — Ты называешь меня прекрасной, когда я вся в крови? Когда я вырываю сердца тем, кто смотрит на меня не так? Ты больна, Чума. — Знаю, — Чума пожала плечами. — Но тебе ведь нравится. Ты могла бы остановиться. Но не останавливаешься. Потому что тебе нравится чувствовать свою силу. Морта молчала несколько секунд, потом сказала: — Отведи меня в Большой Зал. Я хочу сесть на твой трон. Это был не вопрос. Это был приказ. И Чума, которая никогда не подчинялась никому, почувствовала, как внутри нее разгорается странное, непривычное тепло. — Как прикажешь, — сказала Чума с ухмылкой, и в ее голосе не было ни капли насмешки. Она взяла Морту за руку — запачканную кровью, ледяную — и повела за собой. Новая Морта нравилась ей еще больше.

***

Большой Зал встретил их тишиной. Бессмертные, которые были внутри, замерли, когда увидели Морту — всю в крови, с горящими глазами, с этим странным, пугающим спокойствием на лице. Чума подвела ее к трону и помогла подняться по ступеням. Морта опустилась на трон — на трон Чумы — и откинулась на спинку, глядя на пустой зал сверху вниз. — Принесите вина, — приказала Чума, и бессмертные бросились выполнять приказ. Она встала рядом с троном, скрестив руки на груди, и смотрела на Морту. На ее спокойное лицо, на ее запачканное кровью платье, на ее длинные пепельные волосы, которые спутанными прядями падали на плечи. — Что теперь? — спросила Чума. Морта посмотрела на нее, и в черных глазах не было ничего — ни злости, ни горечи, ни даже той пугающей тьмы, которую Чума видела в восточном крыле. Только спокойствие. Спокойствие хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Теперь все будет по-другому, — сказала Морта. — Я больше не буду твоей игрушкой. Я буду играть сама. Ты можешь пытаться меня остановить. Но ты знаешь, что не сможешь. — Могу, — Чума наклонилась к ней, и ее красные глаза встретились с черными. — Я — богиня всего сущего. Я могу все. — Кроме одного, — Морта усмехнулась. — Ты не можешь заставить меня чувствовать то, что я не чувствую. Чума замерла. Морта подняла руку и провела пальцем по щеке Чумы, оставляя кровавый след. — Ты хотела меня, — сказала она. — Ты хотела, чтобы я подчинилась. Чтобы я полюбила тебя. Но я не умею любить. Зато я умею убивать. — Мне не нужна твоя любовь, — Чума перехватила ее руку и сжала пальцы. — Мне нужна ты. Такая, какая ты есть. Одичавшая. Безумная. Опасная. — Ты получила меня, — Морта не пыталась освободиться. — Но не такую, как ты хотела. Я больше не буду сдерживаться. Я буду убивать тех, кто посмеет встать на моем пути. Тех, кто посмеет смотреть на меня. Тех, кто посмеет дышать. — И что? — Чума усмехнулась. — Ты думаешь, меня это остановит? — Нет, — Морта покачала головой. — Я знаю, что тебя ничто не остановит. Ты такая же, как я. Одичавшая. Безумная. Опасная. Чума рассмеялась — тихо, довольно, победно. — Мы созданы друг для друга, — сказала она. — Ты и я. Смерть и Разрушение. Мы идеальная пара. Морта посмотрела на нее долгим взглядом, и в черных глазах мелькнуло что-то, похожее на согласие. — Возможно, — сказала она. — Но это не значит, что я буду с тобой. — Будешь, — Чума наклонилась, сокращая расстояние. — Потому что тебе некуда идти. Ты можешь убивать. Можешь вырывать сердца. Можешь купаться в крови. Но ты всегда вернешься ко мне. Потому что я — единственная, кто не боится тебя. Морта не ответила. Она смотрела на Чуму, и в черных глазах медленно разгорался огонь. Чума опустилась на колени Морты — прямо на трон, устраиваясь на ее бедрах. Их лица оказались на одном уровне, и Чума чувствовала запах крови, исходящий от Морты — терпкий, сладковатый, пьянящий. — Ты пахнешь смертью, — прошептала Чума, и в ее голосе прозвучало восхищение. — Я и есть смерть, — ответила Морта. Чума взяла лицо Морты в свои руки — нежно, почти трепетно — и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе, и Чума почувствовала вкус крови на губах Морты. Крови тех бессмертных рабов, которым Морта вырвала сердца. Крови, которая теперь стала частью ее. Поцелуй был глубоким, медленным, чувственным. Чума целовала Морту так, будто хотела попробовать каждую частичку ее — каждую каплю крови, каждую эмоцию, каждую частицу той темной, древней силы, которая теперь текла в ее жилах. И Морта ответила. Она положила свои руки на большие бедра Чумы и сжала их — сильно, почти болезненно. В этом жесте было столько собственничества, столько желания, столько власти, что Чума на мгновение забыла, как дышать. — Ты не та, — прошептала Чума, отрываясь от ее губ. — Ты уже не та спокойная Морта, которую я притащила сюда. — Нет, — согласилась Морта, и в ее голосе прозвучала хрипотца. — Та Морта умерла. Вместе с теми, чьи сердца я вырвала. Теперь есть только я. Настоящая. Та, кого ты так хотела увидеть. Чума смотрела на нее — на ее черные горящие глаза, на ее бледное лицо, на ее губы, испачканные кровью, — и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то новое. Не желание. Не страсть. А что-то большее. — Ты идеальна, — сказала Чума, и в ее голосе не было насмешки. Было восхищение. — Ты всегда была идеальна. Просто не знала этого. — Знала, — Морта усмехнулась, и в этой усмешке столько уверенности, что Чума почувствовала, как ее сердце — то самое, которое не билось для никого — пропустило удар. — Я просто ждала, когда ты перестанешь играть в свои игры. — Я не играю, — Чума провела пальцами по щеке Морты, вытирая кровь. — Я никогда не играла с тобой. Ты — единственная, кто имеет значение. Ты всегда была единственной. Морта посмотрела на нее долгим взглядом, потом притянула к себе и поцеловала снова — грубо, требовательно, жадно. Чума ответила, чувствуя, как сила Морты — темная, древняя, всепоглощающая — проникает в нее, переплетается с ее собственной силой, создавая нечто новое. Нечто, что не имело названия. Когда они отстранились, Морта тяжело дышала, и в черных глазах горел огонь. — Ты моя, — сказала Морта, и в ее голосе не было вопроса. Было утверждение. — Всегда была, — ответила Чума, и в ее голосе не было насмешки. Была правда. Морта сжала бедра Чумы сильнее, и Чума почувствовала, как ледяные пальцы впиваются в ее кожу, оставляя следы. — Теперь все будет по-другому, — повторила Морта. — Я не буду сидеть у твоих ног. Я не буду читать твои книги. Я не буду терпеть твои выходки. Я буду делать то, что хочу. Когда хочу. Как хочу. — И что ты хочешь? — спросила Чума, и в ее голосе прозвучало любопытство. Морта посмотрела на нее, и в черных глазах мелькнула усмешка. — Тебя, — сказала она. — Я хочу тебя. Не такую, как ты была. А такую, как ты стала. Сломленную. Сдавшуюся. Мою. Чума рассмеялась — тихо, довольно, победно. — Ты получишь меня, — сказала она. — Но не думай, что я буду послушной. — Я и не рассчитываю, — Морта усмехнулась. — Это было бы скучно. Она снова поцеловала Чуму — медленно, глубоко, чувственно — и Чума ответила, чувствуя, как сила Морты течет в ней, переплетается с ее собственной, создавая нечто новое. Нечто, что не имело названия. Они сидели на троне — Чума на коленях Морты, Морта на троне Чумы — и целовались, чувствуя вкус крови и власти. И в этом поцелуе было больше смысла, чем во всех словах, которые они когда-либо говорили друг другу. Когда они отстранились, Морта посмотрела на Чуму, и в черных глазах горел огонь. — Теперь ты моя, — сказала она. — Всегда была. Всегда будешь. Чума улыбнулась — той самой улыбкой, которая пугала бессмертных, но сейчас в ней не было жестокости. Было только удовлетворение. — Наглая чертовка.