От ненависти до тошноты

Саша просыпается, и первые несколько секунд он вообще не понимает, где находится. Это как выныривать из чёрной, вязкой воды — сначала темнота, потом смазанные пятна, потом очертания комнаты, которые не хотят складываться в привычную картинку. Потом он понимает и снова закрывает глаза. Потому что реальность — это перебор. Слишком ярко. Слишком больно. Слишком. Телефон валяется у кровати, он так и не поднял его вчера. Или позавчера? Время потеряло значение. Часы на тумбочке показывают 06:34 — он проснулся даже без будильника, хотя ложился очень поздно. Организм, видимо, решил, что достаточно издевательств на сегодня, пора вставать и страдать по графику. Осень сжалилась над городом и накрыла его тяжёлыми серыми тучами, чтобы солнце не светило в глаза. Спасибо и на том, блять. Он садится на кровати. Голова чугунная, будто в неё залили свинец и забыли вытащить форму. Во рту ощущение, будто насрали, а потом забыли и дали этому делу высохнуть естественным путём. Руки под бинтами неприятно покалывают — мелкие порезы напоминают о себе, чешутся, зудят, хотят внимания. Илья бы сказал: «Смени повязки, заразу занесёшь». Ильи нет. Илья там, в своей жизни, где люди завтракают вместе, улыбаются друг другу без причины и не говорят своим детям, что лучше бы они не рождались. У Ильи, наверное, папа не пьёт, а мама не смотрит сквозь него как сквозь привидение. Первая мысль — энергетик. Вторая — сигареты. Третьей нет. Третья умерла. На кухне тихо. Родители, наверное, на работе. Или нет. Или просто молчат, потому что им надоело разговаривать друг с другом. Какая разница. Саша крадётся мимо холодильника, как вор, который пришёл обворовывать собственный дом. Не включает свет, потому что свет — это лишнее внимание. А внимание — это вопросы. А вопросы — это боль. Берёт банку Бёрна — холодную, мокрую, с каплями конденсата на алюминии, которые стекают на пальцы. Открывает. Шипение кажется оглушительным, будто взорвалась граната. Саша замирает, прислушивается. Где-то в спальне всхрапывают, кто-то ворочается. Но никто не идёт. Никто не спрашивает: «Ты чего так рано?» Никому не интересно. Хорошо. Так даже лучше. Он закуривает прямо на балконе, не закрывая дверь. Дым тянется в комнату, стелется по полу, въедается в шторы, но Саше плевать. Он стоит в одной футболке на холодном ветру, и ему почти не холодно. Тело привыкло к дискомфорту. Тело вообще ко многому привыкло. Вкуса у сигареты нет — только горечь и никотин, который привычно сжимает сосуды, заставляет сердце биться чаще. Живой. Ещё живой. Досадно, конечно, но что поделать. Энергетик он пьёт большими глотками, обжигая горло газом и кислотой. Сладко-приторный вкус, от которого тошнит уже после третьего глотка, но он пьёт дальше. Потому что надо. Потому что иначе рухнет обратно в кровать и не встанет уже никогда. А это не вариант. Пока не вариант. В комнате он находит телефон. Тот валяется под кроватью. Палец дрожит над кнопкой включения. Он включает. Семнадцать пропущенных от Ильи. Надо же было написать, что добрался до дома. Он же обещал. Или не обещал? Кажется, Илья попросил, а он промолчал. Как обычно. Как всегда. Несколько сообщений в общем чате с Сатиром и Славой — те сначала шутили, потом перестали, потому что Саша не отвечал даже на мемы. «Напиши, когда доберёшься», — сказал Илья в тот вечер. Саша не написал. Илья звонил ещё раз пять в тот же день. Потом ещё. Потом сменил тактику — сообщения: «Ты живой?», «Блять, Саша, ответь», «Я приеду, если не ответишь». Саша не ответил. Саша не видел. А если бы видел — ответил бы? Вопрос риторический. Ответа на него нет даже у самого Саши. Последнее сообщение от Ильи было поздно ночью. Короткое, сухое, без смайликов и без обычного для Ильи тепла: «Ладно. Я понял». Саша смотрит на эти три слова минуту, потом другую. Что он понял? Что Саша — конченый уёбан, с которым лучше не связываться? Что правда всплыла, и Илья наконец увидел, кто перед ним? Что забота — это одностороннее движение, и Саша не способен даже на банальное «спасибо»? Илья — умный мальчик, отличник, любимчик учителей. Он всё понял правильно. Наверное. «Правильно, — думает Саша, и мысль эта не приносит облегчения. Вообще ничего не приносит. — Правильно понял. Беги, смазливыш. Спасайся, пока цел. Пока я не разрушил и тебя». Он не отвечает. Не пишет. Не звонит. Смахивает уведомление, даже не заходя в телеграм. «Ты не заслужил такого обращения к себе, Саш. Илья слишком хороший для тебя. Он найдёт кого-то нормального, кто не будет бить его волейбольным мячом и кричать, чтобы он отъебался. А ты... ты останешься здесь. В этой комнате. С этими стенами. С этой головой, в которой ничего нет, кроме дыма и кислого привкуса энергетика». Что там дальше? Почистить зубы. Самое простое действие в мире, которое раньше занимало полторы минуты, теперь растягивается на десять. Он берёт щётку, выдавливает пасту, смотрит на себя в зеркало ванной. Бледный. Очень бледный. Кожа серая, как у мертвеца, которого забыли похоронить. Под глазами — синяки, такие же, как от отцовских ударов, только теперь они не от кулаков. От бессонницы. От жизни. От того, что внутри пустота, а пустота, оказывается, весит тонну. Он не помнит, когда в последний раз нормально спал. Не помнит, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме этой глухой, равнодушной усталости. Саша смотрит на бинты. Всё же снимает — разматывает медленно, как бинты с мумии. Под ними — царапины, которые начали подсыхать, но выглядят всё ещё мерзко. Да и похуй. Он смотрит на свои руки — чужие, исхудавшие, с синими прожилками вен. Илья наверное обидится. На то, что так сорвал бинты. На то, что не обработал еще раз. Мысль о нём приходит так же быстро, так же быстро и уходит. Сигареты. Да, снова они. Утром — две, пока идёт в школу. Днём — три, в слепой зоне за школой. Вечером — бесконечно, пока пальцы не начинают дрожать, а в лёгких не появляется этот привычный, почти родной хрип. Саша знает, что это убивает его. Но что такое «убивает» в контексте человека, который уже мёртв? Он ходит в школу. Не потому что хочет учиться, от знаний тошнит. Не потому что боится пропустить – пропустить что? Очередной нудный урок, очередную контрольную, очередной день, который ничем не отличается от предыдущего? А просто чтобы не быть дома. Дома стены давят. Дома воздух тяжёлый, как перед грозой, когда небо становится свинцовым, а всё живое прячется в укрытия. Дома они. Они осуждают, они ненавидят, они смотрят сквозь него как сквозь прозрачное стекло. Отец, которому лишь бы выместить злость, которому без разницы на кого — на жену, на сына, на стену. Мать, которая смотрит сквозь него, как сквозь привидение, и, кажется, до сих пор жалеет, что не сделала аборт семнадцать лет назад. В школе он сидит на уроках, смотрит в одну точку на парте и ничего не запоминает. Учителя что-то говорят, Саша видит, как движутся их губы, слышит звуки, но не разбирает слов. Где-то далеко, за толщей ваты, которой забиты его уши, раздаются звонки, голоса, смех. Перемена. Он не реагирует. Он как подводная лодка, которая идёт на глубине и не слышит, что творится на поверхности. Музыка в наушниках сливается со всем шумом в один белый, равнодушный гул. Все, что теперь имеет смысл, — сигареты. Они помогают. Они были с Сашей всегда и будут с ним всегда. Они не предают, не бросают, не говорят, что лучше бы он не рождался. Они просто горят и превращаются в пепел. Как он сам. Он зависим. Зависим по-чёрному, до дрожи в пальцах, до ломоты в груди. Но какой смысл лечиться? Таким темпом он быстрее умрёт, чем облегчит себе жизнь. Облегчит жизнь своей маме. Если из-за него столько проблем, если он — причина всех скандалов, всех слёз, всех разбитых тарелок, то может, было бы лучше умереть? Мысль приходит и уходит, как и все остальные. Но она не пугает. Ничего уже не пугает. Что будет, если отец узнает, что его родной сын мёртв? Расстроится, что больше не на ком вымещать агрессию? Или просто пожмёт плечами и скажет: «Сам виноват, нечего было ныть»? А мать? Обрадуется, что стало меньше ртов дома. Можно меньше готовить, меньше стирать, меньше тратить денег на этого неблагодарного подростка, который даже «спасибо» не говорит. А Илья? Будет ли он рад? Саша не хотел думать об этом. Он не хотел думать ни о чём. Потому что любая мысль ведёт к ответу, а любой ответ ведёт к боли. Обратный путь из школы — он снова курит и курит. Сигареты уже не успокаивают. Они просто заполняют пустоту. Дымом. Горечью. Тем, что можно втянуть в лёгкие и почувствовать хоть что-то, кроме этой бесконечной, липкой, высасывающей всё живое пустоты. Сегодня Александр приходит домой сильно раньше обычного — его отпустили с последнего урока, потому что он сидел как овощ и даже не пытался делать вид, что слушает. Но сил заниматься или даже играть в компьютер нет. Вообще никаких. Ноль целых ноль десятых. Как будто вся жизненная энергия, которая и так была не в избытке, куда-то утекла. Сквозь дыры. Сквозь трещины. Сквозь разбитое сердце, которое, как выяснилось, всё-таки было. Телефон давно разрядился, но нет желания его заряжать. Да и кому какое дело, что происходит с Сашей? Кому не всё равно? Парень падает на кровать, даже не снимая кофты, и старается дожить этот день до конца. Всего-то три часа дня. Три часа дня, а кажется — три часа ночи. Время потеряло смысл. Дверь в комнату закрыта. Хочется умереть. Мысли в голове летают разные, но места себе не находит ни одна. Жаль. Было бы хоть чем заняться. Вторая ночь прошла в несколько раз хуже первой. Не стоило пить столько энергетиков за день — сердце колотилось как бешеное, в груди давило, в висках стучало. Илья бы наругал. Илья бы сказал: «Ты себя угробишь, дурак». Саша злится на себя за то, что думает об Илье. «Да какой к чёрту Илья?! Забудь ты про Илью, придурок. Ему же лучше без тебя. Всем лучше без тебя». Но забыть не получается. А может, и получается. Саша уже не отдаёт отчёт своим мыслям. Они путаются, перебивают друг друга, исчезают и появляются снова, как тараканы, которых не вывести. Теперь это ритуал. Не жизнь — ритуал. Проснуться — неважно во сколько, будильник давно не нужен, организм просыпается сам, потому что не может больше спать от тревоги и кофеина. Полежать, глядя в потолок, от двадцати минут до бесконечности. Потом — балкон. Сигарета. Энергетик. Иногда две сигареты. Иногда три. Иногда пачка уходит за день, и Саша не замечает этого, пока не начинает давить в груди и кружиться голова. Он почти не ест. Еда требует усилий — встать, дойти до холодильника, что-то разогреть, прожевать, проглотить. Слишком много действий для одного результата. Проще выпить банку — и сытость на час, и калории, и кофеин, который создаёт иллюзию бодрости. Иллюзию жизни. Потому что настоящая жизнь давно кончилась.

***

Мать заходит в комнату на третий день. Саша лежит в кофте, не раздеваясь, не умываясь, не делая ничего, что делают нормальные люди. В комнате пахнет табаком, потом и сладкой химией энергетиков. Пахнет смертью, только мать этого не понимает. — Ты почему не в школе? — голос ровный, будто ничего не случилось. Будто она не говорила ему тех слов. Будто не стояла на кухне среди осколков и не смотрела на него с ненавистью. — Не хочу. — Ах, не хочешь? — в голосе прорезается знакомое раздражение. То самое, которое Саша слышал тысячу раз. Которое стало таким же привычным, как звук шагов отца в коридоре. — А работать кто будет? А учиться? Ты думаешь, мы с отцом для кого стараемся? Ты думаешь, нам легко? Саша медленно поворачивает голову и смотрит на неё. Долго. Пристально. Так, что она отводит глаза первой. Он никогда не был мастером пассивной агрессии, но сейчас в его взгляде — всё. Вся боль, всё разочарование, вся усталость от этих пустых, ничего не значащих слов. — Для кого, мам? — тихо спрашивает он. Голос не дрожит. В нём нет ни злости, ни горечи. Только пустота. — Для меня? Или для себя? Для того, чтобы было что сказать соседкам? Чтобы было чем гордиться на родительских собраниях? — Что ты несёшь? — Ты сказала, что лучше бы я не рождался. — Он не спрашивает. Он констатирует. — Зачем тебе тогда, чтобы я учился? Чтобы я работал? Чтобы я вообще что-то делал? Если бы меня не было, проблем бы не было. Ты же сама сказала. Мать открывает рот, закрывает. Что-то проскальзывает в её лице — может быть, стыд? Может быть, сожаление? Слишком быстро, чтобы разобрать. Слишком слабо, чтобы поверить. — Не неси бред, — голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Иди в школу. Не позорь меня перед учителями. Она разворачивается и выходит, не закрыв за собой дверь. Оставляет её открытой, как открытой остаётся рана, которую она только что снова ковырнула. Саша лежит и смотрит в пустой дверной проём. Внутри — ничего. Даже боли уже нет. Только усталость. Глубокая, как Марианская впадина.

***

Школа как школа. Сходит завтра. Не так уж и принципиально. Ничего не принципиально, когда всё потеряло смысл. Он курит на балконе вечером. Дождь моросит, попадает на сигарету, она шипит и гаснет. Он зажигает новую. Потом ещё. Энергетики кончились, идти в магазин лень. Он пьёт воду из-под крана, потому что идти на кухню нет никакого желания — там мать, которая делает вид, что его не существует. В три ночи он всё же ставит телефон на зарядку. Для следующего дня. Для того чтобы завтра страдать с новыми силами. Очередное утро. Это какой день? Четвёртый? Пятый? А может, неделя прошла? Саша не знает. Счёт потерялся где-то между энергетиком и сигаретой. Он всё же не ходит в школу. Телефон остаётся нетронутым — даже не смотрит в него. Боится увидеть новые сообщения. Боится, что их нет. Он превращается в тень. Ходит по квартире бесшумно — крадётся, как вор, который украл сам себя. Ест через силу, через «не могу», через тошноту. Спит урывками по два-три часа, потому что сердце колотится как бешеное от кофеина и никотина, а потом отключается в любом положении — на полу, за столом, в коридоре, прислонившись к стене. Однажды он просыпается на кухне, сидя на холодном кафеле, и не помнит, как туда попал. Родители больше не заходят. Отец, кажется, даже рад, что сына не видно и не слышно — меньше поводов для скандалов, меньше раздражителей. Мать иногда оставляет еду на пороге комнаты, как собачке. Саша не трогает. Еда остывает, заветривается, покрывается корочкой, потом мать забирает её с громким вздохом и словами «неблагодарный». В школе сказали, что Саши давно не было. Классная звонит матери. Мать говорит, что он «переутомился» и «скоро выйдет». Саша не выходит. Саша, кажется, уже не выйдет никогда. Он обнаруживает, что если долго не есть, то тело перестаёт подавать сигналы голода. Сначала урчит, потом ноет, потом затихает. Это как отключать эмоции — постепенно, шаг за шагом, пока не останется только пустота. Под глазами тени — глубокие, чёрные, как у покойника. Он смотрит в зеркало и не узнаёт себя. Скулы торчат, кожа серая, взгляд стеклянный. Ну и ладно. Кому какое дело? Даже ему самому уже всё равно. Илья больше не пишет. Саша наконец заставил себя заглянуть в телефон. Последнее сообщение от него — два дня назад. Короткое, сбитое, с опечаткой. «Саш ты в порядке? Я на следующей в школу выхожу напишм мне я переживаю». Саша перечитывает это сообщение раз пять. Переживаю. Илья переживает. Ему есть дело. Почему? Зачем? Саша не давал ему повода. Он только бил, оскорблял, унижал, игнорировал. А Илья всё равно переживает. Это неправильно. Это не укладывается в голове. Это нарушает все законы логики. Саша прокручивает в голове их последнюю встречу. Бантик. Бинты. «Простудишься, дурак». Илья на корточках, снизу вверх, без страха. Саша тогда подумал: «Может, не всё потеряно». Иронично. Потеряно всё. Даже то, чего не было.

***

В два часа ночи, когда в квартире тихо и только холодильник гудит свою бесконечную, монотонную песню, Саша садится на подоконник и открывает окно. Осенний ветер ледяной, пробирает до костей, волосы встают дыбом. Высоко. Девятый этаж. Асфальт внизу мокрый, блестит в свете фонарей, как зеркало. Он смотрит вниз долго. Минуту. Пять. Десять. Считает этажи мысленно, прикидывает траекторию падения. Больно? Наверное. Но ненадолго. И спрыгивает обратно в комнату. Не потому что страшно. Не потому что есть ради кого жить. А потому что даже это кажется бессмысленным. Слишком много усилий для такого сомнительного результата. Слишком грязно — соседи будут жаловаться на пятна на асфальте. Кому от этого станет легче? Мать вздохнёт с облегчением? Или будет делать вид, что скорбит, а внутри будет только злость на неудобства? Отец скажет «наконец-то» и пойдёт доливать себе в стакан? Илья... Илья, наверное, вообще не узнает. Или узнает. И ему будет больно. А Саша не хочет делать ему больно. Странно, да? Себя готов уничтожить, а как до другого доходит — рука не поднимается. Парадокс. Шизофрения в чистом виде. «Тряпка, — думает Саша. — Даже это не можешь сделать нормально. Даже в этом ты ничтожество». Он закуривает прямо в комнате — зачем соблюдать правила, если всё равно собираешься умереть? Дым стелется по потолку, въедается в шторы, в одежду, в кожу. Пускай. Пускай дом пропитается этим запахом, как памятью о нём. Хотя кому нужна такая память? Энергетики больше не работают. Саша пьёт их по три-четыре банки в день, но сердце больше не колотится — оно ноет. Глухо так, равнодушно. Будто говорит: «Делай что хочешь, мне всё равно. Я устало. Я сдаюсь». Голова болит постоянно — тупая, пульсирующая боль в затылке, которая не проходит даже после таблеток. Но таблеток нет. Идти в аптеку лень. Всё лень.

***

Сигареты кончились вчера. Саша промучился до двух ночи, скручиваясь от ломоты, потом нашёл на балконе старый, высохший бычок — сморщенный, — и выкурил его, обжигая пальцы. Сегодня надо идти в магазин. Но как? Как выйти на улицу, когда сил нет даже встать с кровати? Он стоит у зеркала в прихожей и смотрит на себя. Чужой человек. Бледный, худой, страшный. Волосы висят сосульками, хотя он мыл их... когда? Неделю назад? Две? Он не помнит. Мерзость. От него пахнет. От него пахнет разложением — внутренним, до которого никто не докопается. «Ты кто?» — спрашивает он у отражения. Отражение молчит. Отражение не знает ответа. Саша пытается вспомнить, каково это — чувствовать. Злость? Радость? Страх? Хотя бы что-то, что напомнило бы ему, что он человек, а не биомасса, которая дышит, потому что не научилась выключать этот режим. Внутри — вата. Белая, липкая, бесконечная. Даже музыка не заходит, он включает свой плейлист на телефоне и выключает через минуту. Всё раздражает. Только тишина. И дым. И кислый привкус энергетика на языке. Мать снова заходит. На этот раз с чем-то в руках, кажется, тарелка супа. Куриный. С лапшой. Саша узнаёт по запаху, даже не глядя. — Ты ел сегодня? — спрашивает она, не глядя ему в глаза. — Нет. - Смотрит в пол. — Поешь. — Зачем? Её голос дрожит. На секунду Саша слышит в нем что-то Может быть, страх? Может быть, вину? Что-то живое, что она прятала всё это время. Но она быстро прячет это за привычной маской усталости и раздражения. — Делай что хочешь, — бросает она, ставит тарелку на стол и уходит. Её шаги удаляются по коридору, хлопает дверь спальни. Суп остывает. Саша смотрит на него, и впервые за три недели в груди что-то шевелится. Не жалость. Не благодарность. Злость. Тупая, глухая, беспомощная злость на всё — на неё, на отца, на этот суп, на себя. На себя — больше всего. Он берёт тарелку, идёт в ванную и выливает содержимое в унитаз. Смывает. Смотрит, как вода закручивается в воронку и уносит с собой кусочки моркови и картошки, как уносит всё — любовь, заботу, надежду. «Вот так, — думает он. — Вот так ты и смываешь всё. В унитаз. Ублюдок. Неблагодарное чмо. Она принесла тебе суп, а ты... Ты даже этого не заслуживаешь». Он садится на пол в ванной, прислоняется спиной к холодной плитке. Холод пробирает через кофту, через кожу, до костей. Он смотрит на потолок и думает: «Когда это закончится?» Ответа нет.

***

Пересилив себя, Саша всё же раздевается — стягивает вонючую кофту, джинсы, которые уже висят мешком, носки с дырками. Встаёт под колющие струи душа. Вода кажется то холодной, то горячей — регулятор сломался, или это его восприятие сломалось, или всё вместе. Она делает больно — колет, жжёт, заставляет дышать чаще. Глупый. Как может вода делать больно? Это же просто вода. Но Саша моется. Намывает всё своё исхудавшее тело до красна — мочалкой, гелем, снова мочалкой, будто хочет смыть с себя не только грязь, но и кожу, и память, и эту дурацкую, бесконечную боль. Вода внизу окрашивается в серый цвет. Грязный. Мерзкий. Как и он сам. Завтра понедельник. Илья выйдет в школу. Нужно туда сходить. Чтобы не было вопросов от учителей. Чтобы не пришли проверять, всё ли в порядке с ребёнком, который не появляется в школе уже неделю. Чтобы мать не пришлось краснеть на родительском собрании. Хотя кому какое дело до её краски? Или Саша оправдывает себя? Или он просто хочет увидеться с Ильёй? Саша старается уснуть, но засыпает только за час до будильника — ворочается, крутится, считает овец, которых никогда не было, и наконец проваливается в беспокойный, полный обрывков снов сон. Утром он встаёт разбитый, но хотя бы живой. Живой — это громко сказано. Выживающий. Существующий. Надевает самые объёмные джинсы, которые может найти — когда-то они были обычные, теперь болтаются как на вешалке. Самую большую кофту, с длинными рукавами, под которую можно спрятать всё — и бинты, и исхудавшее тело, и душу, которой, кажется, больше нет. Радуется, что появились силы хотя на что-то. Вновь к горлу подкатывает тошнота. Кажется, что вот-вот вырвет. Мерзко. Он идёт в школу.

***

Александр заходит в класс со звонком — в последнюю секунду, когда дверь уже почти закрылась. Учительница бросает на него короткий взгляд, но ничего не говорит. Саша проходит на своё место, не глядя по сторонам, и плюхается на стул. Кажется, у Ильи загораются глаза. Буквально — они становятся больше, ярче, в них появляется что-то живое, что Саша не видел уже очень давно. Илья смотрит на него так, будто Саша — привидение, которое вернулось с того света. Что, в общем-то, близко к истине. Проходит урок. Саша ничего не запоминает. Только смотрит на доску, но видит перед собой слова матери: «Лучше бы ты не рождался». Только считает минуты до звонка. Звенит. Илья поворачивается к нему, и Саша внутренне готовится к удару. Но удар — не кулаком. — Где ты был?! — Голос Ильи громче обычного, в нём — обида, злость, страх. — В телеграме написано «был на этой неделе»! Ты совсем с катушек слетел?! Ты знаешь, как я переживал?! Он ругается. По-настоящему ругается. Таким Саша его ещё не видел. Илья всегда был тихим, спокойным, сглаживающим углы. А сейчас — он кричит. На него. На Сашу. На того, кого боялся даже взглядом задеть. — Ты бледный как труп, — продолжает Илья, и его голос чуть тише, но не менее напряжённый. — Боже, а что под глазами? Ты когда в последний раз спал нормально? Саша не знает, зачем он это говорит. Может, чтобы Илья отстал. Может, чтобы тот наконец понял, кто перед ним, и ушёл сам. Может, потому что внутри так много боли, что она просачивается через все щели, как вода через плотину. — Вчера, пару часов, — бросает он резко, даже не задумываясь над последствиями своих слов. Это было ошибкой. Илья ругается. По-настоящему — горячо, громко, размахивая руками. Он говорит что-то про то, что Саша идиот, что так нельзя, что он должен был позвонить, написать, дать знать, что жив. Чего он так взъелся? Разве ему не похуй? Или Саша сам себе это внушил? Впервые на лице Александра за последние дни проскальзывает что-то, кроме пустоты. Удивление. Сзади подбегают Сатир и Слава. Парни уже хотели начать с шуток, с подколов — «аккаунт в телеграме заблокировали, поэтому Саша не выходил на связь», «в запой ушёл, но не пить, а играть», — но, услышав речь Ильи, их лица быстренько меняются с радостного выражения на нахмуренное. Сатир перестаёт улыбаться. Слава протирает очки, хотя они и так чистые. Теперь они ругаются втроём. Слава говорит, что Саша — эгоист. Сатир — что он должен был написать хотя бы «я жив». Илья просто смотрит на него огромными глазами, в которых стоят слёзы. Он плачет? Или нет? Или кажется? Что? Саша чувствует себя в каком-то глупом ситкоме с закадровым смехом. Сценарий: «Мальчик, который думал, что никому не нужен, обнаруживает, что нужен». Жанр: ебаныйпиздец. Столько дней он убеждал себя, что никому не нужен, что он один, что никто не заметит, если он исчезнет, — чтобы теперь смотреть, как три человека, три... друга? отчитывают его за то, что он пропал. За то, что они переживали. За то, что они не спали ночами, пытаясь до него дозвониться. Благо, звенит звонок. Саша не верит. Не верит, что нужен кому-то. Не верит, что кому-то есть до него дело. Это бред. До него нет дела даже родной матери, которая сказала, что лучше бы он не рождался. Какое там дело каким-то одноклассникам? Они просто привыкли. Им будет неудобно, если он умрёт. Как неудобно, когда ломается любимая игрушка. От этих мыслей болит голова. Раскалывается, как арбуз под ударом кулака. Голос учителя, который ведёт урок на фоне, словно лезвие, проводящее по ушам. Каждый звук сравним со взрывом — скрип мела, шёпот одноклассников, стук каблуков учительницы. В ушах звенит, перед глазами плывут круги. Саша чувствует, что его вот-вот вырвет. Желудок сжимается в тугой комок, к горлу подкатывает тошнота. Он хочет встать, выйти в коридор, добежать до туалета, но тело не слушается. Не успев даже подняться, он падает прямо на парту — с глухим, тяжёлым стуком, от которого вздрагивают соседи. Организм не выдержал. Последнее, что он видит перед тем, как провалиться в темноту, — глаза Ильи. Большие, испуганные, полные ужаса. И темнота накрывает его с головой.