От ненависти до тошноты

В сознание он приходит медленно. Очень медленно, как будто пробирается сквозь несколько слоёв ваты, скотча и бетонной стены. Сначала только шум. Гулкий, размытый. Потом начинают проступать отдельные звуки: чьи-то шаги, скрип двери, далёкий голос, который что-то говорит, но слов не разобрать. В глазах темно. Потом всё плывёт, разноцветные круги, пятна, вспышки, будто кто-то играет с пультом управления его сознанием. Голоса. Много разных голосов. Звенит в ушах. Пронзительно, противно, как комар, которого не можешь прихлопнуть. Хочется закрыть уши, свернуться калачиком и исчезнуть. Слишком светло — даже сквозь веки пробивается этот ненавистный, резкий свет, который режет глаза и заставляет голову болеть ещё сильнее. Кто-то что-то говорит. Саша пытается привстать, мышцы не слушаются, тело кажется чужим, тяжёлым, как мешок с мокрым песком. Всё затихает на секунду. Его заметили. Потом снова голоса, ближе, отчётливее, уже не такие пугающие. Кто-то помогает ему приподняться, принять сидячее положение. Руки осторожные, почти невесомые, будто боятся сломать. Саша не сразу понимает, кто это. В голове каша, мысли разбегаются, как тараканы при включённом свете. Вскоре сознание проясняется. Медленно, но верно, как туман, который рассеивается над утренним полем. Он вспоминает всё, что было. Всю эту отвратительную неделю, долгую, протяжную, липкую. Вспоминает, как его закидывали вопросами на перемене, как слова Ильи врезались в него, как он не успел ничего ответить. Вспоминает, как внезапно отрубился, темнота накрыла его с головой, как холодная волна. — Очнулся? На, пей, — голос школьной медсестры звучит деловито, без лишних эмоций. Она сразу суёт ему в рот таблетку, горькую, противную, которая прилипает к языку, и даёт запить тёплой водой. Вода приятно согревает горло, разливается теплом где-то в груди. — Я схожу за классной руководительницей. Тебя должны забрать родители. Она выходит, и её шаги гулко отдаются в коридоре. До Саши только потом доходит смысл её слов. Он срывается с места. Родители. Отец. Мать, которая сказала, что лучше бы он не рождался. Он не может. Он не выдержит ещё одного их визита, ещё одного скандала, ещё одного «ты нас позоришь». — Не надо родителей! — голос срывается на хрип, почти на крик. Он не успевает сделать даже пары шагов — его хватают сзади и чуть ли не швыряют обратно на кушетку. Мягко, но твёрдо. Без жестокости, но с той уверенностью, которая не оставляет сомнений: никуда ты не денешься. Он был слаб. Слаб, как никогда. Даже не сопротивлялся, просто выдохнул и откинулся на подушку, потому что сил не было даже на то, чтобы злиться. — Саш, ты сдурел? — знакомый голос. Стыдно признаваться, но он согревает. Согревает где-то внутри, в том месте, которое Саша считал давно умершим. — Ты не выходил на связь неделю, а потом так внезапно теряешь сознание. Ты хоть понимаешь, как мы испугались? Как я испугался? Александр поднимает взгляд, пытаясь сфокусироваться на лице перед собой. Илья. Это правда он. Его рыжие кудри, его веснушки, его глаза. Он стоит здесь, в этом душном кабинете, вместо того чтобы сидеть на своих тупых уроках и слушать, как учительница объясняет что-то. Стоит и действительно переживает. Не делает вид. Не из вежливости. По-настоящему. — Саш, что с тобой происходит? — голос Ильи тише, мягче, в нём нет привычной для Саши агрессии или раздражения, что есть у отца. — Ты меня очень пугаешь. Ты... ты просто исчез. На неделю. Я думал, что... — он не договаривает, отводит взгляд. — Что ты не вернёшься. А Саша не знает, что сказать. Саша не знает, как сказать. Как объяснить Илье своё поведение? Свой игнор длиной в неделю, своё отвратительное состояние, эти чёрные мешки под глазами и руки, которые дрожат даже в покое. Как объяснить, что он просто не мог заставить себя взять телефон? Что каждое сообщение требовало усилий, которых у него не было? Что он был уверен, что никому нет до него дела, так зачем беспокоить людей своим существованием? — Я... — парень переводит взгляд за Илью, на зеркало, висящее на стене медкабинета. Там — не он. То есть он, но какой-то другой. Чужой. Неаккуратно уложенные волосы, просто существующие, растрёпанные. Огромные мешки под глазами, фиолетовые, почти чёрные, как у покойника из дешёвого фильма ужасов. Бледная кожа — серая, землистая, без единого румянца. Вся одежда висит мешком, джинсы болтаются на тощих бёдрах, кофта сползает с плеча, воротник растянут. — Илья... — он хочет сказать что-то ещё, но не успевает. Дверь внезапно открывается, резко, с грохотом, заставляя обоих вздрогнуть. На пороге медсестра и Ольга Анатольевна. У классной лицо обеспокоенное, но при этом строгое. — Саша, я позвоню твоим родителям, и они тебя заберут, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Потерпи немного, отдохнёшь дома. Тебе нужен покой и нормальное питание, ты выглядишь ужасно. — Не надо. — Илья отвечает быстрее Саши. Саша удивлённо поворачивает к нему голову. Что? Что он сказал? Это же Илья — пай-мальчик, любимчик учителей, который никогда не спорит со взрослыми. А тут — нате во те. Перебивает. Говорит «не надо», как будто имеет право голоса. — Саша просто только что сказал, что папа в командировке, — Илья врёт с таким уверенным лицом, что Саша сам почти верит. — А у мамы куча работы, она не сможет его забрать. Я провожу его до дома, хорошо? Мы живём недалеко друг от друга, я присмотрю, чтобы он дошёл. Илья прямо сейчас врёт учителям. Ради Саши. Пользуется своим авторитетом и положением, пользуется их хорошим отношением, своим статусом отличника и любимчика, для того чтобы те не звонили отцу Саши. Александр чувствует благодарность. Она маленькая, робкая, спрятанная где-то внутри, где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости. Но она есть. Она теплится, как свечка на ветру, и никак не может погаснуть. Слава богу, они ведутся. Классная мнётся какое-то время, переглядывается с медсестрой, что-то тихо обсуждает, но в конце концов кивает. Записывают Сашу куда-то в журнал, читают нотации: «Меньше сиди в телефоне», «Больше гуляй на свежем воздухе», «Правильно питайся», «Не доводи себя до такого состояния». Ага. Ноль часов за неделю в телефоне. Достаточно мало? Илья терпеливо кивает, поддакивает, обещает «всё проконтролировать», и наконец они выходят. Стоит Саше выйти из кабинета, как на него налетает Сатир. Буквально налетает, чуть не сбивает с ног, хватает за плечи, трясёт. — Братан, я уже подумал, что ты откинулся! — голос у Сатира весёлый, но в глазах — тревога. — Мы хотели зайти в кабинет, нас не пустили! Сказали, «потом, мальчики, потом». Как ты? Ты живой вообще? — Пока жив, — Саша даже не улыбается. Силы есть только на то, чтобы стоять и не падать. — Ты не отвечал нам неделю, — Слава подходит ближе, поправляет очки. Он выглядит серьёзным, даже суровым, таким Саша его редко видел. — Неделю, брат! Мы реально думали, что ты того. Думали, случилось что-то. Звонили, писали — ноль реакции. — Я... — Саша сглатывает. В горле пересохло. Сатир и Слава переглядываются, но ничего не говорят. Не лезут с расспросами, не требуют объяснений. Просто стоят рядом, и этого почему-то достаточно. Они ещё какое-то время болтают втроём. Сатир травит какие-то байки про урок, Слава вставляет свои «умные» комментарии, а Саша просто слушает, кивает иногда и не понимает, что происходит. Его идеология даёт трещины. Все эти годы он думал, что никому не нужен, что всем посрать на него, что он один в этом огромном холодном мире. А тут — целых три человека. Три человека, которые переживали. Которые писали. Которые хотели зайти в медкабинет, когда он лежал без сознания. Илья тянет его за краешек рукава, легонько, почти незаметно, намекая, что им уже пора. — Лан. Пока, пацаны, — бросает он Сатиру и Славе и, не дожидаясь ответа, движется к лестнице. Илья идёт рядом. Не сзади, не спереди, а рядом. Плечо к плечу. На улице свежо, холодный осенний ветер бьёт в лицо, пробирается под воротник, заставляет ёжиться. Саша делает шаг, второй, третий. Ноги ватные, голова кружится, но он идёт. — Спасибо, что напиздел им, — говорит он, не глядя на Илью. — О чём ты? — Ну, про то, что напиздел им, что проводишь меня до дома. Про отца в командировке, про маму с работой. — А кто сказал, что я пиздел? Саша непонимающе пялится на Илью, на его серьёзное, почти суровое лицо. Тот внезапно хватает его за руку, за запястье, и тащит в сторону метро. — Что? Илья, какого хуя! — Саша пытается вырваться, но сил нет. Рука Ильи держит крепко, но не больно. — Я сам дойду до дома! Я не маленький! — Я сам, я сам, — передразнивает Илья, не оборачиваясь. — А в итоге теряешь сознание посреди урока и падаешь лицом в парту. Круто ты сам справляешься, ничего не скажешь. Саша вообще перестаёт что-либо понимать. Этот Илья, тихий, вечно извиняющийся Илья, который боялся поднять на него глаза в первую неделю знакомства, сейчас ведёт себя так, будто они друзья с детства. Будто имеет право его трогать, тащить куда-то, читать нотации. — Ты давно такой дерзкий? — Саша язвит, потому что не может по-другому. Потому что если он сейчас начнёт говорить то, что чувствует на самом деле, то, кажется, разревётся прямо посреди улицы. — Уже перестал бояться, да? Уже не вздрагиваешь, когда я рядом? — А чего мне тебя бояться? — Илья наконец оборачивается, и в его глазах не страх. Спокойствие. Твёрдость. — Ты же не монстр. Я боялся тебя при первой встрече, потому что я тебя не знал. А сейчас — знаю. И я вижу, что ты очень хороший человек. — Я? — Саша хмыкает, криво, горько. — Не неси хуйни. Я тебя ударил. В первый же день. — Но сделал проект, пока я спал. Всю презентацию сам оформил, я потом проверил. — Я въебал тебе мячом по лицу. Волейбольным. Специально. — Но купил лекарства, когда я болел. И сидел рядом, пока я спал. Саша ничего не отвечает. Потому что спорить бесполезно. Потому что Илья видит в нём то, чего он сам в себе не видит. И от этого одновременно и легче, и тяжелее. Они доезжают на метро очень быстро. Почти без приключений, только Илья пару раз поправляет его, когда Саша начинает клониться в сторону, и держит за руку на эскалаторе, потому что у Саши кружится голова. Сколько бы Саша ни пытался, он не смог переубедить Илью не ехать к нему домой. Смазливыш был настойчив. Благо, хоть за сигаретами зашли по пути. Илья не одобрил, но и не запретил. Они поднимаются на лифте. В лифте пахнет чьим-то ужином и дешёвым освежителем. Саша смотрит на цифры этажей, которые медленно ползут вверх, и думает о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера он был готов прыгнуть с балкона. А сегодня уже идёт домой с Ильёй, и ему почти не страшно. Они заходят в квартиру. Саша открывает дверь своим ключом, пропускает Илью вперёд. Оба разуваются молча, не сговариваясь, как будто делают это каждый день. Саша открывает дверь своей комнаты. Чёрт возьми. Как же здесь пиздецки душно. Как же здесь пиздецки воняет сигаретами. Запах застоя, разложения, смерти. Илья, кажется, того же мнения. Он морщится, но ничего не говорит. Вместо этого он проходится вперёд, открывает окно настежь, холодный осенний воздух врывается в комнату, разгоняя спёртую атмосферу. А потом осматривается. — Господи, — тихо говорит Илья. — Что здесь произошло? Саша смотрит на комнату его глазами. Пустые банки от энергетиков, их десятки, они валяются на полу, на столе, на подоконнике, сверкают алюминиевыми боками в свете уличных фонарей. Пустые пачки сигарет, смятые, раздавленные, выпотрошенные. Разбросаны вещи в хаотичном порядке, футболки, носки, какие-то бумаги. Вся кровать всмятку, не понятно, где матрас, где подушка, а где одеяло. Всё слилось в одну бесформенную, серую массу. Илья не задаёт вопросов. Не спрашивает «как ты мог довести себя до такого», не читает нотаций. Он просто идёт к кухне, возвращается с мусорным пакетом и начинает собирать банки. Молча. Методично. Как будто это самое нормальное занятие в мире. Саша хочет сказать: «Не надо, я сам», но язык не поворачивается. Он смотрит, как Илья наклоняется, поднимает очередную банку, кладёт в пакет. Как его рыжие кудри падают на лицо, и он сдувает их, потому что руки заняты. И внутри, где-то глубоко, что-то оттаивает. Маленький кусочек льда, который Саша носил в груди все эти годы. — Ты когда в последний раз ел нормально? — спрашивает Илья, не оборачиваясь. — Ты выглядишь как скелет. Честно. Это не комплимент. Саша молчит. Он не знает, что сказать. Не помнит. Кажется, в прошлой жизни. Или не в этой. — Молчание... — бормочет Илья, собирая последнюю банку и завязывая пакет узлом. — Значит, давно. Идём. Он не церемонится — берёт Сашу за руку и тащит на кухню. Саша идёт за ним, как загипнотизированный, потому что сопротивляться нет ни сил, ни желания. Илья усаживает его за стол, суёт в руки стакан воды. Прям как мама. Только мама бы не стала. Александр вновь вспоминает её грубые слова. «Лучше бы ты не рождался». Становится тоскливо на душе, как будто кто-то нажал на кнопку, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Я не голоден, правда, — говорит он, глядя в стол. — Врёшь. — Илья открывает холодильник, достаёт какие-то контейнеры, нюхает, морщится, но ставит в микроволновку. — Врёшь как дышишь. Саша молчит. Потому что знает: это правда. Он сам прекрасно знает, что нагло пиздит. Но признаться в этом — значит признать, что он довёл себя до ручки. Что он слабый. Что он не справился. Илья ставит разогреваться в микроволновку что-то из холодильника, кажется, вчерашние макароны и котлету, которые мать оставила и которые Саша так и не тронул. Сам тем временем режет салат: помидоры, огурцы, зелень — всё это аккуратно, почти с любовью, складывает в миску и поливает маслом. Саша витает в своих мыслях. Снова. Он подпирает щеку рукой, смотрит на Илью, который хлопочет на его кухне, и думает: как так вышло? Почему ещё вчера было всё так отвратительно, так безнадёжно, так бесконечно, а сегодня уже намного лучше? Почему состояние потихоньку нормализуется? Почему больше не хочется умирать, почему дышать стало легче, почему в груди больше не эта ледяная пустота, а что-то тёплое и почти живое? — Саш, — Илья оказывается рядом так внезапно, что Саша вздрагивает. — Что с тобой? Илья кладёт руку на плечо Саши, и Саша дёргается. Рефлекторно. Отпрыгивает, словно от кипятка, словно его ударили, хотя рука была тёплой и мягкой. На долю секунды смотрит испуганно, как смотрел бы тот Саша, что спрятан глубоко внутри, тот, кого он годами душил и запирал в подвале своего сознания. Тот, кто боится прикосновений, потому что привык, что прикосновения — это боль. Илья не отступает. Он видит испуг, видит, как Саша сжимается, как напрягается каждая мышца, и всё понимает. Он не обижается. Не злится. Он просто ждёт. И кладёт руку на плечо снова. Медленно. Осторожно. Как будто гладит испуганную кошку, которая ещё не решила, царапаться или мурлыкать. Саша вновь дёргается, но уже не так сильно. Вскакивает со стула, пытается увернуться от прикосновения, делает шаг назад, другой, и чувствует спиной стену. Бежать некуда. Он прижат к углу, как загнанный зверь, и единственный выход — это тот, кто стоит перед ним. Кто не бьёт. Кто не кричит. Кто просто держит руку на его плече и смотрит спокойными, усталыми глазами. Чужая рука начинает медленно поглаживать, едва касаясь. Саша напряжён неимоверно. Он не может выдохнуть нормально, задерживает дыхание, надеясь, что это поможет пережить. Но хуй там плавал. Дыхание не слушается, сердце колотится где-то в горле, а по спине бегут мурашки, то ли от страха, то ли от чего-то другого. Илья наглеет. Медленно, шаг за шагом, он сокращает расстояние, пока их не разделяют считанные сантиметры. Он притягивает Сашу к себе, обвивает одной рукой за талию, другую запускает в его волосы. Саша не двигается. Не говорит. Не расслабляется. Не подаёт признаков жизни вовсе. Он словно котёнок, которого всю жизнь шманали и пиздили, а теперь пытаются дать ласку, и он не понимает, как на это реагировать. Где подвох? Где удар? Где боль? Они не знают, сколько времени прошло. Может, минута. Может, пять. Может, десять. Саша постепенно расслабляется, сначала плечи, потом руки, потом спина. Его дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее. Он привыкает к рукам, которые не пытаются ударить. К рукам, которые за два месяца ни разу не подарили ему боль. Ни разу, даже когда он этого заслуживал. Парень утыкается носом в чужое плечо. В кофту Ильи, пахнущую стиральным порошком и чем-то сладким. Прижимает его к себе сильнее, сначала робко, потом увереннее, пока не становится почти больно. Илья не возражает. Он просто стоит, обнимает его в ответ и молчит. — Видишь? — тихо говорит Илья, когда тишина становится почти осязаемой. — Для этого и нужны друзья. Саша молчит. Он не знает, что говорить. Он не знает, какие эмоции испытывает, их слишком много, они смешиваются, перекрывают друг друга, не дают продохнуть. Знает только то, что на душе стало слишком спокойно. Слишком тихо. Как после долгой бури, когда наконец выглядывает солнце и понимаешь, что ты выжил. — Ты всегда можешь мне написать, если тебе плохо, — голос Ильи приглушённый, потому что его лицо уткнулось Саше в макушку. — Ты не монстр, Саш. Ты не твой отец. Ты лучше. Намного лучше. Я знаю, ты сам в это не веришь, но это правда. Илья как всегда попадает в точку. В самую душу. В то место, которое Саша так тщательно прятал ото всех. Саша готов разреветься на месте, он чувствует, как подступают слёзы, как щиплет в носу, как горло сжимается спазмом. Настоящее человеческое отношение в свою сторону он не получал очень давно. Так давно, что забыл, каково это, когда кто-то говорит тебе, что ты хороший. Что ты чего-то стоишь. — Спасибо, — выдавливает он наконец. Голос хриплый, чужой. — За... ну... за всё. Илья молча кивает. Отстраняется, но не полностью, только чтобы посмотреть Саше в глаза. — Поешь, — говорит он, кивая на стол, где уже остывают макароны и котлета, а салат ждёт своего часа. — Хоть немного. Ты очень бледный. И не спорь. Саша не спорит. Он садится за стол, берёт вилку и начинает есть. Медленно, через силу, как будто каждое движение требует невероятных усилий. Но ест. Впервые за много дней. Илья садится напротив, подпирает щеку рукой и просто смотрит. Не осуждающе, не жалостливо. Просто — рядом. Они сидят так какое-то время, молча, но не напряжённо. В этой тишине нет ничего враждебного или неловкого, просто два человека, которые устали говорить. Саша даже не заметил, как доел всё, что поставил перед ним Илья: макароны, котлету, салат, даже хлеб, который лежал на краю тарелки. Организм взял своё, отключив дурацкие «я не хочу» на уровне подкорки. Внезапно телефон Ильи звенит от уведомления. Звук резкий, непривычный в этой кухонной тишине, нарушает покой, как камень, брошенный в спокойную воду. Илья берёт телефон, щурится на яркий экран, заходит в группу класса. Читает сообщение, и его лицо слегка оживает — появляется то самое любопытство, которое Саша привык видеть на нём в первые недели знакомства. — Класс собирается ехать в лагерь на неделю, — говорит Илья, поднимая взгляд от телефона. — Ты поедешь? — В лагерь? — Саша хмурится, переваривая информацию. Лагерь — это что-то из детства, из той жизни, которой у него никогда не было. Песни у костра, вожатые с галстуками, зарядка по утрам и отбой в десять вечера. Звучит одновременно приторно и дико. — Ну, за городом, — поясняет Илья, откладывая телефон в сторону. — Там, скорее всего, какой-нибудь лес или рядом. Комнаты, обычно по четыре-пять человек. Душ, туалет, столовая. Ничего особенного, но лучше, чем сидеть в городе. — Поеду. — Саша не раздумывает долго. — Это шанс пожить без отца. Фраза вырывается раньше, чем он успевает её проглотить. Он говорит это спокойно, без надрыва, как констатирует факт — за окном осень, желтые листья, а его отец — кусок дерьма. Илья не дёргается, не смотрит с жалостью, не задаёт лишних вопросов. Просто кивает, и этой простой реакции почему-то достаточно. Саша молчит секунду, перебарывая себя, и всё же добавляет: — А ты? — Наверное, поеду. — Илья пожимает плечами, и в этом жесте есть какая-то обманчивая лёгкость. — Мама всегда за то, чтобы я был на природе. Тем более это каникулы. А ты что, не хочешь, чтобы я ехал? Последняя фраза — с лёгкой усмешкой, почти подкол. Саша фыркает, отводит взгляд. — Делать мне нечего — хотеть или не хотеть. Езжай, не езжай — мне без разницы. Врёт. Илья это знает. Саша знает, что Илья это знает. Но оба делают вид, что поверили. Саша хмыкает, утыкаясь взглядом в пустую тарелку. Он уже всё доел, просто не хотелось смотреть на Илью, в его глаза, слишком много в них сейчас того, что Саша не умеет читать. Видимо, смазливыш это понял. Он встал со стула, тихо, чтобы не скрипеть, подошёл к окну, распахнул его нараспашку. Осенняя прохлада ворвалась в кухню, приятно лаская лицо, выдувая застоявшийся запах сигарет и человеческого отчаяния. — Сатир и Слава, скорее всего, тоже поедут, — говорит Саша, подпирая голову рукой. Он смотрит на Илью со спины — на его рыжие кудри, которые шевелит ветер, на худые плечи под тонкой кофтой. Хочется закурить, но сигареты в комнате, а идти лень. Да и Илья, наверное, снова начнёт читать нотации. — Значит, будем заботиться о тебе втроём, — Илья оборачивается, и в его улыбке что-то новое. Не та робкая, виноватая улыбка, которая была в начале. А уверенная, почти взрослая. — Не льсти себе слишком сильно. — Саша усмехается, но усмешка выходит кривой, невесёлой. — Мы оба прекрасно знаем, что произошедшее ничего не меняет между нами. Илья молчит какое-то время. Смотрит на Сашу озадаченно, словно изучает, не лицо, не внешность, а что-то более глубокое, спрятанное под слоями цинизма и усталости. Он уже не кажется тем глупым мальчиком-анимешником, который боялся собственной тени. Сейчас Илья слишком серьёзен, и из-за этого Саша чувствует себя уязвимым, как никогда раньше. Ощущение, что Илья видит его насквозь. Все его мысли, все проблемы, все переживания, которые Саша так тщательно прятал ото всех: от родителей, от друзей, от самого себя. Или просто делает вид, что видит, чтобы казаться старше и мудрее? Саше некомфортно. Он чувствовал своё превосходство над этим парнем в начале общения, физическое, эмоциональное, социальное. Он был сильнее, грубее, опытнее. Он мог ударить — и ударил. Мог унизить — и унизил. Мог заставить бояться — и заставил. А теперь случилось то, чего он боялся больше всего: он стал уязвимым перед кем-то. Показал себя со слабой стороны. Открылся. Допустил внутрь того, кого сам же считал врагом. И этот кто-то даже не пользуется своим положением. Не тычет в его слабости, не смеётся, не унижает в ответ. Просто сидит на подоконнике, смотрит на него спокойными глазами и молчит. Это бесит. Это пугает. Это вызывает какое-то дикое, незнакомое чувство, которое Саша не может назвать и не хочет анализировать. — Хорошо, — наконец говорит Илья, нарушая затянувшееся молчание. Его голос спокоен, в нём нет ни обиды, ни разочарования, только ровная, почти пугающая уверенность. — Не меняет. Он делает паузу. Смотрит на Сашу ещё несколько секунд, и в его взгляде что-то, от чего Саше хочется провалиться сквозь землю. Не осуждение. Не жалость. Понимание. Тихое, спокойное, почти всепрощающее понимание, которое Саша не заслужил. Внутри Ильи всё кипит. Ему хочется сказать: «Нет, меняет, ты просто боишься в этом признаться». Хочется тряхнуть Сашу за плечи, заставить посмотреть правде в глаза, заставить увидеть то, что видит он, что между ними уже не «ничего». Что эта неделя, эти объятия на кухне — это уже что-то. Что-то огромное, хрупкое и важное. Но Илья молчит. Он взрослеет прямо сейчас, на этой душной кухне, пахнущей сигаретами. Он понимает, что нельзя торопить. Нельзя давить. Нельзя требовать от Саши того, к чему тот не готов. Потому что Саша — как ёж. Свернётся в клубок, выпустит иголки — и не подходи. «Меняет, — думает Илья, глядя, как Саша отводит взгляд и начинает теребить вилку в руках. — Меняет, просто ты это ещё не понял. Или понял, но боишься признать. И это нормально. Я подожду». Он не говорит этого вслух. Он вообще ничего не говорит. Просто отворачивается к окну и смотрит на серое осеннее небо, на голые ветки деревьев, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. Саша смотрит на его спину и чувствует, как внутри что-то медленно, нехотя, но неотвратимо меняется. Они расходятся ближе к вечеру. Когда часы показывают половину седьмого, а за окном начинает темнеть, Илья наконец поднимается. — Мне пора, — говорит он, потягиваясь. — Скоро родители придут. Саша кивает. Он сидит на том же месте, подперев голову рукой, и чувствует странную пустоту, как будто с уходом Ильи из кухни уходит и тепло. Всё, что было тёплого за сегодня, вытекает вместе с ним в прихожую, забирается в кроссовки и уплывает в сторону метро. Щелчок замка. Тишина. Саша остаётся один. Смотрит на пустую тарелку, на недоеденный салат, на место, где только что сидел Илья. Внутри странное, щемящее чувство. Не тоска. Не злость. Что-то среднее. Он не хочет ему давать имя.

***

Неделя до отъезда. Саша думает, что взять с собой. Открывает шкаф, смотрит на вещи, перебирает в голове варианты и забивает через две минуты. Потому что какая разница? Всё равно возьмёт всё в последний день, как обычно. Главное — сигареты. Идея покурить в лесу, на свежем воздухе, под осенними деревьями, когда никто не видит и не орёт, слишком сильно ему нравится. Может, в лагере хотя бы на неделю можно будет притвориться нормальным человеком. Или хотя бы не притворяться — просто быть. С Ильёй они почти не переписываются. Саша видит его сообщения, читает, иногда даже открывает чат, но отвечает односложно или не отвечает вовсе. В школе он старается избегать кудряшку, не демонстративно, не грубо, а так, будто они случайно расходятся в разные стороны. Проходит мимо, кивает, и идёт дальше. Слишком сильно он открылся. Слишком много позволил. Илья слишком много знает: о его отце, о его матери, о его слабостях. Даже Сатир и Слава не знают про его ебанутого отца. Им он сказал только то, что нужно — «семейные проблемы», «бывает», «не берите в голову». Они, конечно, пытались понять, в чём дело, пытались расспросить, что это за херня была с обмороком и недельным игнором, но Саша отнекивался, говорил: мол, просто осенняя депрессия, такое бывает, всё хорошо, не парьтесь. Конечно, они не верили. Сатир хмурился, Слава поправлял очки и смотрел пронзительно, как учитель на контрольной. Но кивали. Не лезли. Не давили. Сам откроется, если посчитает нужным. Сам. Илья не давил тоже. Но он знал. И это знание висело между ними, как натянутая струна, которую вот-вот перетрут. В итоге за день до отъезда Саша всё-таки собирает сумку. Кидает туда спортивные штаны, пару кофт, несколько футболок, запасные трусы, зарядник, наушники и пачку сигарет. В надежде, что там, где-нибудь, всё-таки будет магазинчик. Или не будет, тогда придётся экономить. Или курить меньше. Поживём — увидим. Он смотрит на собранную сумку, потом на телефон. Чат с Сатиром и Славой разрывается от сообщений, но Саша просто ставит телефон на зарядку и идёт спать, впервые за долгое время без энергетиков и сигарет перед сном. И странное дело, засыпает почти сразу.

***

Они встречаются у школы. Утро серое, холодное, но без дождя, уже победа. Хотя, иногда кажется, только дождь может понять. У автобуса толпятся одноклассники с рюкзаками и сумками, кто-то пьёт кофе из термокружек, кто-то досыпает, прислонившись к стене, кто-то громко смеётся, обсуждая предстоящую поездку. Сатир подходит первый. Он в кофте и с огромным рюкзаком. — Братан, я взял кучу банок пива, — шепчет он заговорщицки, подмигивая. — Шесть штук. На всех хватит. Если, конечно, ты не бухаешь как лошадь. — Я вообще не бухаю, — лениво отвечает Саша. И это правда. Алкоголь вызывает только негативные эмоции. Напоминает об отце, тот хлещет как не в себя. Саша не хочет быть как он. — Ну, начнёшь. В лесу и не такое бывает. Слава подходит чуть позже, с пакетами чипсов и какими-то печеньками. Он выглядит серьёзным, но в глазах предвкушение. — Медицинская аптечка? — спрашивает он у Саши. — Есть. — Сигареты? — Само собой. — Тогда мы готовы к апокалипсису. Саша искренне улыбается, не той кривой, дежурной улыбкой, которую он обычно надевает на публику, а настоящей, почти детской. Почему-то именно в такие моменты он понимает, что у него есть друзья. Не собутыльники, не одноклассники, не случайные знакомые, а друзья. Нет, не из-за того, что они берут алкашку и чипсы в лагерь. А из-за того, что они так открыто ему об этом говорят, не ругаются на него за то, что он постоянно молчит, не обижаются на его колкие слова, не требуют быть другим. Просто принимают. Как есть. Саша глазами ищет Илью. Он точно едет? Они всю неделю почти не общались. Мало ли, Илья передумал. Или обиделся на его игнор. Или понял, что Саша — конченый уёбок, и решил, что не стоит тратить на него время. Внутри становится как-то грустно. Липко. Тревожно. Саша злится на себя за эту грусть. Какое ему вообще дело? Сам же сказал: «Ничего не меняется». Сам отстранился. Сам избегал. Чего теперь переживать? Сатир садится со Славой в автобусе, занимает два места у окна, кидает рюкзак на соседнее сиденье, кричит Саше: «Мы тут, если чё!» Саша только машет рукой. Он и не собирался к ним. Можно с кайфом послушать музыку, позалипать в окно, подышать осенним воздухом через приоткрытую форточку. Саша садится перед Сатиром и Славой. Два места. Одно у окна, другое у прохода. Саша садится у окна, кидает сумку на соседнее сиденье, просто чтобы занять место, просто чтобы никого не пускать, просто чтобы послушать музыку в одиночестве. Кайф. Был бы. Если бы не он. Саша пытается обмануть себя. Закапывает радость внутри, в крепкий гроб. Обмануть себя невозможно. — Свободно? Саша поднимает голову. Илья стоит в проходе. В руках — небольшой рюкзак, на плече — спортивная сумка. Кудри растрепаны, щёки раскраснелись от холода, глаза — спокойные, уверенные, почти нахальные. Он садится именно с ним. Хотя в автобусе куча свободных мест, впереди, сзади, даже напротив сидят по одному. Но Илья выбирает это. Выбирает его. Саша молчит секунду. Внутри — война. Одна часть хочет сказать «занято» и отвернуться к окну. Другая — та, которую Саша пытается игнорировать уже третью неделю, — шепчет: «Оставь. Пусть сядет. Не будь мудаком». — Садись, — буркает он наконец, снимая сумку с соседнего сиденья и ставя её на пол. Илья садится. Молча. Не лезет с разговорами, не задаёт вопросов, не пытается заглянуть в глаза. Просто достаёт наушники, вставляет один в ухо и откидывается на спинку сиденья. Как всегда. Не лезет в душу. Не давит. Не требует ответов на вопросы, которые Саша не готов задавать даже самому себе. Сукин сын. Знает, как правильно подбираться. Знает, как правильно «приручить» Сашу, не пугая, не наступая на больные мозоли. Знает, что делать, чтобы не спугнуть этого дикого, затравленного зверька, который только и умеет, что кусаться. Саша отворачивается к окну. Автобус трогается, город начинает медленно уплывать назад — серые дома, мокрые улицы, знакомые вывески. Он смотрит, как исчезают очертания его района, как тают в дымке многоэтажки, как мир за окном становится другим — более зелёным, более открытым, более свободным. И рядом — Илья. Тихо дышит, иногда шевелится, поправляя наушник. Не касается, не пытается заговорить. Просто есть. И Саша впервые за долгое время не хочет, чтобы он уходил. Он думает: «Может, ничего и не меняется. Может, я такой же мудак, каким был. Может, эта поездка ничего не решит. Но...» Но мысль не додумывается. Застревает где-то в горле. Автобус набирает скорость. Город остаётся позади. Впереди — лес, неизвестность и целая неделя, в которой Саша впервые за много лет может притвориться, что он — просто подросток, который едет отдыхать с друзьями. А не сын своего отца. Илья смотрит в окно с другой стороны и тихо улыбается. Он чувствует, как напряжение в теле Саши постепенно спадает — сначала плечи, потом шея, потом руки, которые больше не сжимаются в кулаки. Он знает, что Саша не скажет «спасибо». Не скажет «я рад, что ты здесь». Не признается в том, что ему не всё равно. Но это и не нужно. Он и так всё видит.

***

Саша уже перестаёт злиться. Нет, серьёзно, какой смысл? Всё это начинает казаться ему каким-то ебучим ситкомом с закадровым смехом, который кто-то невидимый включил специально, чтобы поржать над его страданиями. Иначе как ещё объяснить, что из десяти комнат в этом грёбаном лагере, где были свободные места, Илью подселили именно к ним? Именно к Саше, Сатиру и Славе. Не к каким-то там другим пацанам из класса, с которыми он тоже нормально общается. А именно сюда. В ту самую комнату, где Саша уже успел мысленно разложить вещи и приготовиться к неделе относительно спокойного существования без лишних свидетелей. Всё это кажется каким-то диким бредом сумасшедшего. Сценаристом, который пишет его жизнь, явно движет нездоровое чувство юмора. — Да вас, голубков, просто судьба сводит вместе! — Сатир ржёт, запрокинув голову. Он стоит посреди комнаты, обводит рукой пространство и добавляет с видом фокусника, только что показавшего лучший трюк: — Четыре кровати, четыре тумбочки, один шкаф на всех и вы двое — в одном пространстве. Романтика, блять. Слава смеётся, тихо, но заразительно. Он ничего не говорит, но его взгляд красноречивее любых слов. Пока что все на грани шутки. Пока что. Саша не отвечает. Он стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на серое небо, которое видно сквозь грязное стекло. Внутри какая-то странная, незнакомая смесь раздражения и чего-то ещё. Чего-то, что он отказывается называть даже мысленно. Илья вообще чувствует себя неловко, он замер у порога с рюкзаком в руках, переминается с ноги на ногу, и его щёки приобрели тот самый розоватый оттенок, который Саша уже научился распознавать. Илья никогда о подобном не задумывался. Да и не планирует. Наверное. Кто знает эту кучерявую мордашку вообще? Кто знает, что творится у него в голове? Саша, например, уже перестал делать вид, что понимает. Потому что Илья — это чёрный ящик, который выдаёт неожиданные реакции на самые простые вещи. Скажешь ему «иди нахуй» — улыбнется. Ударишь — перебинтует. Игнорируешь неделю — приедет и накормит. Никакой логики. Сплошные эмоции. Саша не собирается раскладывать вещи в шкаф. Вообще не видит смысла, они здесь на неделю, а не на поселение. Достанет из сумки, если понадобится. Он валится на кровать, самую ближнюю к окну, надеясь сбежать в любой момент, подкладывая руки под затылок, и наблюдает за своими «сокамерниками» со скучающим, полуприкрытым взглядом. Сатир сразу прячет алкашку куда подальше, Слава помогает ему, кивая и что-то одобрительно мыча. Илья тем временем аккуратно, почти церемонно, раскладывает свои вещи в шкафу: футболки стопочкой, джинсы рядом, даже носки по цветам. Саша смотрит на это и невольно вспоминает свою комнату неделю назад — бардак, банки, пустые пачки. Илья тогда собрал всё в пакет, не сказав ни слова. Саша почти расслабляется. Почти. Тело наконец перестаёт быть чужим, мышцы отпускают напряжение, в котором они пребывали всё это время. Он закрывает глаза, слушая, как Сатир рассказывает какую-то байку про прошлогоднюю поездку, как Слава вставляет свои ебанутые истории, как Илья иногда тихо смеётся в ответ. Это почти нормально. Почти как у всех. Но тут Илья зачем-то открывает рот. — Ребят, я знаю, тут есть озеро недалеко, — говорит он, поворачиваясь к остальным. Глаза у него блестят, то ли от предвкушения, то ли от того, что он наконец выбрался из города. — Не хотите прогуляться? Погода ещё нормальная, пока дождь не начался. К Сашиному сожалению, глубокому, искреннему, почти физически ощутимому сожалению, все соглашаются. Сатир вскакивает с кровати, как ужаленный, Слава кивает, откладывая телефон. Даже спорить бесполезно — трое против одного, демократия, блять. — Ладно, — цедит Саша, поднимаясь с кровати и натягивая кофту. Они выходят из корпуса. Погода как всегда с лёгким ветерком, не тёплым, но и не ледяным. Небо затянуто тучами, где-то на горизонте сереет, будто собирается дождь, но пока держится. Саша идёт последним, засунув руки в карманы, и смотрит на спины идущих впереди. Ребята идут по тропинке друг за другом — Сатир впереди, что-то активно жестикулирует, Слава за ним, периодически кивает, Илья где-то посередине. Они о чём-то шутят, переговариваются, смеются. Всё как у нормальных людей. Все кроме Саши. Он идёт молча, не вступая в разговор, не пытаясь вставить слово. Ему не о чем говорить. Не с ними. Вернее, не так — не сейчас. Он искренне благодарен, что его никто не трогает, что он может остаться со своими мыслями. Мысли, впрочем, никуда не делись, они всё те же, липкие, усталые, но теперь в них есть маленький проблеск чего-то светлого. Он не знает, как это назвать. Может, надеждой. Может, просто отсутствием отчаяния. Вскоре они доходят до озера. Тропинка выводит на песчаный берег, и Саша останавливается, чтобы оглядеться. Красиво. Даже он, циник до мозга костей, вынужден это признать. Вода тёмная, почти чёрная, но от небольшого ветра по ней идёт рябь, серебристая, живая. Берег усыпан жёлтыми листьями, которые шуршат под ногами. Где-то вдалеке кричат птицы, и этот звук не режет слух, а наоборот, успокаивает. Саша делает глубокий вдох — в лёгкие врывается холодный, чистый воздух, пахнущий прелыми листьями и сыростью. Александр по привычке достаёт из кармана сигареты и зажигалку. Действие на автомате — вытащить пачку, выбить одну, поднести к губам. Щёлкает зажигалкой, вызывая маленький огонёк, и в этот самый момент Илья оказывается рядом. Он буквально выхватывает сигарету у него из рук — резко, но не грубо. Зажимает фильтр между пальцами и смотрит на Сашу спокойными, серьёзными глазами. — Саш, сколько ты куришь в день? — спрашивает он. Без осуждения. Без истерики. Просто вопрос. Саша в шоке. В конкретном, настоящем ахуе, от которого на секунду пропадает дар речи. Он первый раз видит такую наглость от этого человека, от Ильи, который ещё месяц назад боялся с ним заговаривать. Который вздрагивал от каждого резкого движения. Который опускал глаза, когда Саша смотрел в его сторону. — Ты ахуел?! — голос срывается на хрип. — Слышь, отдай. Не твоё собачье дело. — Сколько? — Илья не двигается. Стоит на месте, чуть покачиваясь от ветра, и сжимает сигарету так, будто это не никотиновая палочка, а бомба, которую нужно обезвредить. — Блять. Отдай. — Саша пытается замахнуться, чтобы забрать сигарету. Пытается как-то вернуть желаемое, но ничего не получается — Илья легко уворачивается, делает шаг в сторону, потом другой. Саша вздыхает, понимая, что этот спектакль может затянуться. — Не считал. Отдай. — Саш, я не знаю, сколько в день ты куришь, — Илья говорит тихо, но твёрдо. — Но это точно больше, чем штук десять. Вспомни свою комнату. У тебя всё было завалено пустыми пачками. Я насчитал семь только на полу. А сколько ещё в мусорке? — Илья, я щас реально не шучу. — Саша чувствует, как внутри закипает злость. Не та, холодная и привычная, а какая-то другая — беспомощная, детская. — Отдай. Он вновь замахивается, словно хочет ударить. Рука сама собой поднимается, пальцы сжимаются в кулак. Но он ничего не делает, просто замирает на полпути, глядя на Илью. Какого хера? Почему Илья даже не уклоняется? Стоит, смотрит своими спокойными глазами, и ни тени страха на лице. Да что за херня?! — Хочешь забрать сигареты? — Саша переходит на другую тактику. Он швыряет целую пачку на траву, прямо к ногам Ильи. — Лишить меня единственного спокойствия? Хорошо! Забирай. Он надеется, что манипуляция сработает. Что Илья смутится, испугается, отдаст сигарету и извинится. Так было всегда, Саша давил, кто-то отступал. Но сейчас не так. — Я не хочу забирать твои сигареты, Саш, — Илья наклоняется, поднимает с травы пачку, стряхивает с неё песок и протягивает обратно. — Просто попробуй постепенно от них избавляться, слышишь? Если куришь десять в день, попробуй уменьшать на одну. Кури по девять. Когда привыкнешь — по восемь. Так легче будет. Организм не заметит резкого отказа, и тебе не придётся мучиться. — Легче, говоришь? — Саша усмехается, но усмешка выходит кривой, неуверенной. — А ты откуда знаешь? Куришь? — Нет, я не курю, — Илья качает головой. Его голос становится тише, почти шёпотом. — Просто у отца так было. Врачи говорили так делать, и... он смог. Не сразу, но смог. Илья замялся. Слова дались ему с трудом, видно, что он не привык делиться личным. Но Саше хватило. Он сглатывает. Не потому, что ему стало жалко отца Ильи. Он его никогда не видел, не знает, какой он. А потому что Илья открывается. Делится чем-то личным. Сатир и Слава куда-то отошли. Саша не заметил когда — то ли вдоль берега, то ли в кусты зачем-то. Неважно. Он смотрит на Илью, на его серьёзное, почти взрослое лицо, и думает: «Какой же он всё-таки странный. Какой же он...» Мысль не додумывается. Ветер усиливается. Налетает с озера порывами, холодными, колючими, забирается под одежду. Илья вздрагивает, мелко, по-кошачьи, и Саша замечает, что он без куртки. В каком-то тоненьком лонгсливе, который не спасает ни от чего. Конечно, он будет дрожать. Конечно, он не подумал о том, что на улице не плюс двадцать, а едва ли плюс пять. Странно для него. Саша докуривает сигарету. Затягивается в последний раз, зажигает фильтр, бросает окурок в карман (потому что мусорить в таком месте как-то стрёмно даже для него). И, кажется, вовсе не раздумывая, снимает с себя кофту. — Надень, — говорит он, протягивая кофту Илье. Голос звучит ровно, будто он каждый день раздаёт свою одежду первому встречному. — А то помрёшь от холода. Мне потом труп твой тащить обратно — не входит в мои планы. Илья, мягко сказать, в тотальном ахуе. Он смотрит на кофту, потом на Сашу, потом снова на кофту. Его рот приоткрывается, брови ползут вверх. Чего, блять. Саша, который еле как из себя выдавливает «спасибо», который неделю игнорировал все сообщения, который при первой встрече ударил его кулаком в лицо — сейчас спокойно протягивает ему свою кофту. Свою. Личную. Которую носил сам. — Хули вылупился, — бурчит Саша, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он отводит взгляд в сторону, на озеро, на рябь, на что угодно, только не на Илью. — Чем больше ты так смотришь, тем больше я понимаю, что эта идея была полной хуйнёй. Бери уже, пока я не передумал. Илья быстро надевает кофту, она ему велика, рукава свисают, воротник сползает на плечо, но он почему-то не выглядит в ней глупо. Скорее... уютно. Как будто это его собственная вещь, которую он носит уже много лет. Всё, что он успевает сказать, это тихое, почти неслышное «спасибо», и в этом слове столько благодарности, что Саше становится не по себе. А потом Илье кто-то звонит. Он отходит подальше, к ближайшему дереву, и начинает тихо разговаривать по телефону, прижимая его плечом к уху, потому что руки заняты, он кутается в Сашину кофту, как в одеяло. И тут как тут к Саше подбегают Слава и Сатир. Они выныривают откуда-то из кустов, не иначе как прятались и наблюдали, сукины дети. — Чувак, — Сатир хватается за голову обеими руками, его глаза размером с блюдца. — Чувак, это что вообще было? Ты... вы... вы ебать. Вы просто ебать. — Что? — Саша хмурится, не понимая. — Ты чего несёшь? Ты уже выпил? Мы даже не дошли до комнаты. — Саша, ты дал ему свою кофту, — Сатир говорит медленно, как ребёнку. — Твою. Кофту. Ему. — Ему было холодно, — Саша пожимает плечами. Ну правда, что тут такого? Человек мёрзнет — надо одеть. Это же базовая логика. — Столько химии нет даже в таблице Менделеева, — Сатир не унимается. — Между вами искра, я хуею. Искра, блять! — Бля, завали, ебасос, — Саша уже начинает злиться. Не по-настоящему, а так, для вида. Потому что если он сейчас не начнёт злиться, ему придётся признать, что Сатир прав. А признавать это — слишком страшно. — Ты дал ему свою кофту! — повторяет Сатир, будто это главный аргумент в споре. — Ему было холодно! — повторяет Саша, чувствуя, как его аргументы начинают рассыпаться как карточный домик. — Саша, ты, блять, ТЫ дал ИЛЬЕ свою кофту, — Сатир делает паузу, чтобы эффект дошёл. — Понимаешь? Не я, не Слава. Ты. Сам. Добровольно. Кажется, до Саши медленно начинает доходить, что он сделал. — Которая пахнет тобой, — Сатир продолжает, не щадя его чувств. — А сам остался в футболке. В одной футболке. На ветру. Потому что ему было холодно. — Бля-я... — Саша протяжно вздыхает, закрывая лицо руками. Сквозь пальцы он видит, как Слава одобрительно кивает. — Бля-я-я... — Когда свадьба? — вставляет свои пять копеек Слава. — Бля-я, да завалите оба! — рычит Саша, отнимая руки от лица. Парни понимают, что лучше не говорить ничего лишнего. Слава, который стоит ближе к Саше, молча хлопает его по плечу. Коротко, по-мужски, без лишних сентиментальностей. Жест, который говорит: «Всё нормально, брат. Не парься». В этом хлопке и извинение за тупые шутки, и поддержка, и обещание, что никто не будет лезть туда, куда не просят. — Да ладно, расслабься, бро, — Сатир наконец нарушает молчание, и его голос звучит нарочито легко, будто ничего не случилось. Будто они не стояли пять минут назад на берегу и не пялились на то, как Саша отдаёт Илье свою кофту. — Мы рофлим. Ты же знаешь наши стёбы. Он улыбается, но улыбка выходит кривоватой, виноватой. Сатир не привык быть серьёзным, это не его роль в компании. И сейчас он старается изо всех сил, хотя внутри, наверное, всё ещё кипит от увиденного. Саша закатывает глаза. Делает вид, что всё это — просто очередная тупая шутка, что ему всё равно, что он уже забыл, о чём говорил две минуты назад. Конечно, рофлят. Конечно. По-другому и быть не может. Так ведь? Саша отмахивается от голоса. Прячет руки в карманы джинсов, замёрзшие пальцы находят там зажигалку и смятую пачку сигарет. В одной футболке очень холодно. Осенний ветер пробирает до костей, и Саша чувствует, как по спине бегут мурашки. Но он не жалеет, что отдал кофту. Странно. Он должен жалеть. Должен злиться на себя за эту слабость. Но почему-то нет. А может и да. — Пойдёте обратно? — Саша оборачивается. — Не хочу умирать от обморожения. Парни пропускают Сашу вперёд, он идёт быстрее всех, широким шагом, почти бегом, потому что замёрз и хочет поскорее оказаться в тёплом, душном корпусе. Они машут Илье рукой, мол, пойдём, не отставай. Илья кивает и ускоряется, но держится чуть поодаль, не рядом, но и не слишком далеко, еще говорит с кем-то по телефону. Сатир и Слава идут чуть сзади, о чём-то перешёптываясь. Саша не слышит, о чём они говорят, и не хочет слышать. Догадывается. Обсуждают его. Илью. Эту дурацкую кофту. Судьбу, которая сводит их вместе, как в дешёвом романе. — Ты видел его лицо? — шепчет Сатир, наклоняясь к уху Славы. — Видел, — отвечает тот. — Он вообще не понял, что сделал. — Он никогда не понимает. — Сатир вздыхает. — Но в этот раз... это было что-то другое. Он не просто отдал кофту. Он... не знаю. Захотел. — Захотел, — соглашается Слава. — Впервые за всё время он что-то захотел сам. Не под давлением, не из-за чувства долга, не потому что так надо. А просто потому что. Они замолкают. Смотрят на спину Саши, который идёт впереди, ссутулившись, с руками в карманах. Со стороны он кажется всё таким же, колючим, злым, неприступным. Но они знают. Они видели. — Слушай, — Сатир снова шепчет. — А может, не надо нам в это лезть? Ну, типа, если они сами разберутся? — Не надо, — кивает Слава. — Просто будем рядом. Если что — подстрахуем. Они ускоряются, догоняют Сашу, Илья за ними. Сатир что-то говорит про пиво, которое нужно спрятать получше, чтобы вожатые не нашли. -Может на улицу? Под листья? -Там сыро, не неси хуйни. -Тогда под матрас как нибудь. Илья слушает этот разговор и легонько улыбается. Кофта греет, не только потому, что она тёплая, а потому что чужая. Сашина. Пахнет дымом и чем-то еще, чем-то, что ассоциируется только с Сашей. Илья зарывает нос в воротник и делает вид, что ему просто холодно.