От ненависти до тошноты

Думал ли Саша хоть раз в своей не самой счастливой жизни, что ему позвонят и вежливо попросят «забрать своего фембойчика»? Нет, не думал. Саша вообще, если честно, не знал, что у него есть «фембойчик». Он полагал, что его максимальная ответственность в этом мире — не здохнуть. Думал ли он, что будет нести Илью на своих плечах, придерживая под зад? Тоже нет. Саша вообще был уверен, что его руки созданы для двух вещей: зажигалки и среднего пальца. Но вот он здесь. Несёт. Придерживает. И, кажется, он вот вот уронит его головой об пол. Специально. Саша вообще, если честно, хотел перестать думать. Перестать соображать, анализировать, следить за своими действиями. Он хотел бы просто плыть по течению — как бревно, как окурок, как всё дерьмо, которое не держится за жизнь. Но все пошло по пизде сразу после его рождения, а сейчас — особенно.

***

Александр старался не думать о том, что Илья ходит в его кофте при всех. Что все, абсолютно все, прекрасно понимают, чья это кофта, кто её настоящий владелец и почему на рыжем она сидит как мешок, но при этом выглядит так, будто так и надо. Да и в принципе, Сашу не сильно ебало мнение других. Его вообще ничего не ебало никогда, только поёбывало слегка. Без смазки. Можно сказать спасибо, что никто так и не спросил о их «отношениях» в лоб. Сатир со Славой вроде тоже больше не шутили. По крайней мере, держались уже час. Это был рекорд. Саша даже задумался — не заболели ли они? На ужин Саша отыскал на дне сумки вторую кофту — мятую, как из жопы. Он напялил её с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь. Не будет он больше мёрзнуть, вот ещё. Ужин, на удивление, проходит лучше, чем мог. Парни травят шутки, сидя за одним столом, что-то обсуждают так активно, что Саша ну просто не может сидеть молча. Ему всё время хочется вставить какой-то подъёб, какую-то шутку, стёб. Илья смотрит на него. Илья вообще много смотрит в последнее время. Очередная причина разозлиться. Саша ловит этот взгляд и отводит свой. Быстро. Слишком быстро. Потому что если он задержится на секунду дольше — всё. Кранты. Поезд ушёл. Саша превратится в того самого сопляка, которого он презирал всю жизнь. — Пацаны, завтра первая дискотека будет же! — Слава читает сообщение из чата класса, поднимая телефон над головой, как знамя. — Ебануться — палки гнуться. — Сатир откидывается на стуле, сканирует взглядом стол и останавливается на Саше. Хитрая ухмылка расползается по его лицу, как масло по сковородке. — Саш, пригласишь своего возлюбленного? Он кивает в сторону Ильи, который в этот самый момент давится чаем и краснеет так, что его веснушки становятся почти не видны на фоне пунцовых щёк. Илья утыкается носом в пустую тарелку, позорно, по-детски, так, что Саше хочется или врезать ему, или провалиться сквозь землю. Или и то, и другое. В любом порядке. — Не думаю, что с пачкой сигарет будет легко танцевать, — Саша выдавливает из себя голос, ровный, как асфальт. Он доволен своим ответом. Горд. Почти счастлив. Отводит взгляд, делает вид, что ковыряет вилкой невкусную кашу. Он прекрасно понимает, что от него ждут. Адекватного ответа. Человеческого. Может быть, даже романтичного. Поэтому он добивает: — Я не пойду. Тишина. Короткая, как вздох утопающего. А потом Сатир взрывается. — Что!? Да ты гонишь, брат! Какого хуя?! Сатир стукает вилкой по столу, звон получается такой громкий, что на них оборачивается половина столовой. Пожилая вожатая из соседнего отряда смотрит с укоризной, но Сатир не замечает. Он вообще ничего не замечает, когда входит в азарт. — Ты стебешься? Это же, бля, дискотека! Там же такой вайб будет! Музыка, девчонки, можно будет наконец оторваться от этого дурацкого ЕГЭ! — Не-не, парни, без меня, реально, — Саша поднимает руки в защитном жесте. Он почти умоляет. Почти. Саша безумно благодарен всем богам этого мира, даже тем, в которых не верит, за то, что Илья не влезает в этот диалог. Илья молчит. Сидит тихо, сжавшись в комок, и только смотрит. Смотрит на Сашу так, будто читает его мысли. Будто знает что-то, чего не знают остальные. Саша понимает: Илья видит. Видит, что он не хочет. Не потому что лень или пофиг. А потому что дискотека — это много людей. Это громко. Это ярко. Это когда на тебя смотрят со всех сторон, а ты не можешь спрятаться, не можешь выкурить сигарету в тишине и сделать вид, что тебя не существует. Илья не уговаривает. Илья вообще редко уговаривает, он просто рядом, и этого почему-то достаточно. Хотя, зная Илью, он подойдёт после ужина. Лично. С теми же вопросами, но по-другому. Не как Сатир — с напором. А тихо. Спокойно. Так, что отказать будет невозможно. Спасибо и на этом. Хотя бы отсрочка. — Саш, да ты гонишь! — уже Слава впрягается, и это страшно. — А кто будет с нами «эбать»? Без тебя дискотека — не дискотека. Ты же наш моральный компас. — С каких пор я стал моральным компасом? Я вообще компас, который показывает на «ебись оно всё конём». — Вот именно! — Сатир тычет в него вилкой. — Ты — наш цинизм в чистом виде. Без тебя мы скатимся в позитив и любовь к человечеству. Ты этого хочешь? Саша молчит. Потому что, если честно, ему всё равно, куда они скатятся. Но он смотрит на Илью — тот всё ещё красный, всё ещё смотрит в тарелку, но уголки его губ дрожат. Он сдерживает смех. Гандон. — Ладно, — сдаётся Саша. Так, будто его пытали калёным железом. Сатир уже радуется. — Ладно, блять. Я подумаю. Но ничего не обещаю! — Только подумаешь? Ладно, уже хоть что-то — Сатир вскидывает руки, чуть не опрокидывая компот. — Слава, запиши: сегодня Саша впервые два месяца сказал «я подумаю», а не «пошли вы нахуй». — Записал, — Слава кивает с абсолютно серьёзным лицом. — Занесу в архив. — Вы оба — идиоты, — резюмирует Саша, но без злости. Устало. Почти ласково. Слава богу, этот бесконечный ужин заканчивается. Тарелки собраны, стулья задвинуты, чужие голоса растворяются в коридорах. Саша выходит на улицу первым, ему нужно воздух, ему нужно тишина, ему нужно перестать чувствовать чужое присутствие на своей шее. Он сразу по привычке тянется за пачкой сигарет. Пальцы уже нащупывают знакомую картонную коробку, уже вытаскивают одну, уже подносят к губам, но внезапно его легонько дёргают за рукав. Саша замирает. Сердце делает кульбит, который не одобрил бы ни один кардиолог. Илья. Стоит в двух шагах, сжимает пальцами рукав Сашиной куртки, легонько, почти невесомо, так, будто боится сломать. Или боится, что Саша сломается. Саша всё равно чувствует. Чувствует это прикосновение через ткань куртки, через кофту, через кожу, до самых костей. Его рука, которая уже тянулась к карману, застывает в воздухе. Дурацкая рука. Предательница. — Не надо, — тихо говорит Илья. Не просит. Не требует. Просто говорит. Саша смотрит на него. На эти глаза, в них отражается тусклый свет фонаря и, кажется, вся вселенная. В них нет осуждения. Нет злости. Нет той дурацкой заботы, от которой хочется бежать, прятаться, закапываться в землю, как крот. В них что-то другое. Что-то, что Саша не умеет называть. Не умеет даже думать об этом, потому что если подумать — всё. Кранты. Поезд ушёл, рельсы кончились, состав разбился. И от этого становится не по себе. Холодно. И жарко одновременно. — Илья, — голос Саши звучит устало. Устало настолько, что ему самому становится себя жалко. А он себя никогда не жалел. Это слишком жирно. — Отъебись. Пожалуйста. Он выдёргивает рукав из чужой руки, резко, но не грубо. Так, чтобы не больно. Чтобы не обидеть. Чёрт, с каких пор он заботится о том, чтобы не обидеть? — Я сегодня уже четыре выкурил, это будет пятая. Считай, что я начну завтра твой крутой план. — Саша сжимает сигарету в пальцах, чувствует знакомую шершавость фильтра. — Но мне надо. Просто... надо. Он не объясняет, что «надо» — это не про никотин. Что «надо» — это про пять минут тишины. Про возможность побыть одному, не чувствуя на себе чужих взглядов. Про то, чтобы не смотреть на Илью и не чувствовать, как внутри всё переворачивается, как разгоняется какой-то ебанная центрифуга, которая выжимает из него все силы. Сатир и Слава, которые вышли следом, переглядываются. Сатир открывает рот — Саша видит это краем глаза. Наверняка очередную шутку. Про искры. Про химию. Про то, что «вы бы уже поцеловались, блять, у меня нервы не железные». Но Слава его опережает. — Пойдём, — говорит Слава, берёт Сатира за локоть. — Оставим их. — Но... — Сатир пытается сопротивляться, но Слава уже тащит его в сторону корпуса, что-то шепча на ухо. Саша не слышит, да и не хочет. Он смотрит на Илью. Илья не уходит. Стоит. Смотрит. В его кофте. В Сашиной кофте. Чёрт бы её побрал, эту кофту. — Ты тоже иди, — говорит Саша, отводя взгляд. Смотрит куда угодно — на фонарь, на свои кроссовки. Только не на Илью. — Холодно. Даже в моей кофте. Он не ждёт ответа. Не хочет ждать. Потому что если Илья ответит что-то мягкое, тёплое, вроде «я постою с тобой» или «ты не один», Саша, кажется, закричит. Или заплачет. Или сделает что-то ещё более позорное. Или въебет Илье. Он разворачивается и идёт за столовую, туда, где темно, где никто не увидит, где можно на минуту перестать быть Сашей циничным, колючим, неуязвимым, и стать просто испуганным парнем, который не знает, что делать с тем, что чувствует. Достаёт сигарету. Прикуривает. Затягивается глубоко, до горечи в горле. Руки всё ещё дрожат. То ли от холода, то ли от того, что Илья дотронулся до него. Снова. Снова этот жест, лёгкий, почти незаметный, но почему-то отдающийся внутри ударом тока, от которого немеют пальцы и темнеет в глазах. «Он просто дотронулся до рукава, — мысленно отчитывает себя Саша. — Не до тебя. До чёртовой куртки. Успокойся, ебанат». Но он не успокаивается. Потому что дело не в куртке. Дело в том, что Илья вообще к нему прикасается. Дело в том, что он не боится. Не отшатывается. Не смотрит с отвращением, как все остальные, когда видят синяки на его руках или читают что-то в его глазах. Илья смотрит. И не отводит взгляд. Саша чувствует, что просто не может сопротивляться этому кудрявому придурку. Этим, на первый взгляд, невинным, но проницательным глазам. Этому голосу — тихому, спокойному, который пробирается под кожу. Саша не может. И это бесит его больше всего. Он злится. Злится на этот грёбаный лагерь, на Сатира со Славой, на погоду, на холод, на сигареты, которые заканчиваются слишком быстро. Злится на Илью — за то, что он есть. За то, что он такой. За то, что он смотрит так, будто Саша чего-то стоит. Будто он не монстр. Будто он просто... человек. И злится на себя. За то, что начинает привязываться. Фу. Как мерзко. Как по-детски. Как по-идиотски. — Чёрт, — выдыхает Саша в темноту, выпуская струю дыма. — Чёрт, чёрт, чёрт. С каждой затяжкой становится всё легче. Или он просто привыкает к этому состоянию. Злость постепенно уходит, заменяясь чем-то другим. Не спокойствием, скорее, принятием. Тупая, усталая покорность судьбе: «ну, раз так, значит, так». Он думает об Илье. О том, как тот сжимал его рукав. О том, как сказал «не надо» — не громко, не требовательно, а так, будто имеет право. Будто это его решение курить Саше или не курить. И самое страшное — Саша почти готов с ним согласиться. «С каких пор этот рыжий придурок решает за меня? — думает Саша, затягиваясь снова. — С каких пор я позволяю?» Он докуривает сигарету до фильтра так, что обжигает пальцы. Тушит о стену столовой, смотрит на окурок, лежащий в грязной луже. Маленький чёрный след. Ещё один. Тысяча таких же за его спиной. — Уебан, — говорит он себе. — Ты просто уебан. Он поворачивается, чтобы идти обратно в корпус. На улице прохладно. Но это та прохлада, которая даже сейчас — в самый раз. Не тот лютый мороз, от которого замерзают яйца и отваливаются пальцы, а приятная, бодрящая свежесть, которая пробирает до дрожи, залезает под кофту, под футболку, холодным языком лижет кожу. Саше даже нравится. Сегодня он правда не планирует больше курить. Не потому что Илья сказал «не надо», а потому что самому не хочется. Или потому что Илья сказал. Хуй знает. Он быстренько доходит до нужного корпуса, ноги сами несут, потому что на улице уже темно, а в лагере, как в любой уважающей себя психушке, после отбоя шастать не рекомендуется. Поднимается на этаж, толкает дверь в комнату. Сатир и Слава на месте — развалились на кроватях, что-то обсуждают, Слава машет телефоном, доказывая свою правоту. Но Ильи нет. Саша замирает на пороге. Чисто механически. Как будто споткнулся о невидимую стену. — А где Илья? — спрашивает он. Голос звучит ровно, даже слишком ровно. Как будто ему просто любопытно. Как будто он спросил «а где мой зарядник?». Слава и Сатир переглядываются. Этот взгляд Саша уже научился распознавать, значит, сейчас начнётся. Сейчас они начнут его подкалывать, потому что для них это развлечение. Потому что они не знают, как у него внутри всё сворачивается в тугой, колючий комок. — Его сразу после ужина Кокошка забрал, вроде, — Слава давит лыбу, откладывает телефон в сторону. — Наверное, он в их комнате. Саша молчит. Считает до трёх. Потому что если не сосчитать — скажет что-то, о чём пожалеет. Например, «опять Кокошка блять?» или «и давно он у него?». Или что-нибудь ещё более идиотское. — А что, соскучился по голубку? — Сатир подключается. — Хотел кофту забрать, — пиздит Саша. Просто и правда интересно, где Илья. Кофта — это предлог. Оправдание. Алиби для собственной души, которая, кажется, начала проявлять признаки жизни — что само по себе подозрительно и опасно. — А в какой комнате, не подскажете? — добавляет он. Спокойно. Небрежно. Как будто спрашивает, который час. — Не знаю, но точно на этом этаже, — Сатир пожимает плечами. — Можешь обойти все. Будет весело. Хочется пойти туда. Забрать Илью. Сказать ему что-то вроде «пошли отсюда, хватит с этим клоуном сидеть». Но с другой стороны — какая разница? Пусть общается с кем хочет. Саше ли не похуй? Саше всегда похуй. Это его суперсила, его щит и его проклятие. Он выработал этот иммунитет годами тренировок: не привязываться, не ждать, не надеяться. Потому что надежда — это первая ступенька к разочарованию. А разочарование — к той самой пустоте, из которой он только начал выползать. «Идиот, — думает Саша. — Ты реально идиот. Он просто парень, с которым ты сел за парту. Он не твоя собственность. Он может сидеть с кем хочет. Он может даже целоваться с кем хочет, тебе-то какое дело?» Какое-то дело. Вот в чём проблема. Всё же Александр выходит обратно в коридор. Потому что не может сидеть на месте. Потому что если он останется в комнате, Сатир и Слава начнут задавать вопросы, а у него нет ответов. Ни на один, блять, вопрос. Почему-то тянет туда, к Илье. Посмотреть на него. Убедиться, что настоящий. Что это кудрявое чудо действительно существует, а не привиделось ему в очередной табачной галлюцинации. Что он не выдумал все эти взгляды, прикосновения, «не надо» и жареную картошку на кухне. Фу. Сопливо. Саша чуть не передёргивает от собственных мыслей. Он что, в дораму попал? Сейчас ещё начнёт стихи писать или, не дай бог, дневник заведёт. «Дорогой дневник, сегодня Илья надел мою кофту, и у меня случился сердечный приступ. А потом он пошёл к Кокошке, и я чуть не заплакал. Люблю, скучаю, поцелуй, привет». Фу бля. Он идёт по коридору, как сапёр на минном поле. Стучится в каждую дверь под видом доброго парня, который просто хочет нормально общаться с одноклассниками. Добрая улыбка. Приветливый тон. Никто не против поделиться своими планами на ночь: в первую ночь все, естественно, будут бухать. Классика жанра. Лагерь, подростки, алкоголь — святая троица. — О, Саша, заходи! Будешь с нами? У нас есть вишнёвое пиво и какой-то коньяк, который спёрли у родителей. — Давайте, но позже, — Саша улыбается, кивает, закрывает дверь и выдыхает. Понятное дело никаких «позже» не будет Вишнёвое пиво. Коньяк, спёртый у родителей. Боже, какой пиздос. Саша предпочёл бы сигарету и тишину, но он здесь ради... Ради чего? Ради кого? Остаётся последняя комната. На все любезности Саша угробил минут пятнадцать. Пятнадцать минут фальшивых улыбок, пустых разговоров и попыток не выглядеть психопатом, который обходит все комнаты в поисках рыжего парня. Он останавливается перед дверью. Вдыхает глубоко, как перед прыжком в ледяную воду. Думает, что сказать, чтобы не показаться грубым. Чтобы не спалить себя. Чтобы Илья не понял, что он прошёл полкорпуса, потому что не мог смириться. Наверное, то же самое, что и другим. «Здравия, народ, чё как?» Илья наверняка удивится его «открытости». Саша вообще не славился дружелюбием. А сейчас он стоит под дверью и репетирует приветствие, как ёбаный театрал перед премьерой. Он стучится. — Здравия, народ! Чё, как настрой? Саша заходит в комнату с улыбкой, такой широкой, что скулы сводит. Открытая поза — руки не скрещены, плечи расправлены, никакой типичной усталости в глазах. Только позитивный настрой на диалог и искреннее желание подружиться с одноклассниками. Искреннее, как сказать «я больше не буду курить» Хотя, признаться, он почему-то недолюбливал Кокошку. Не то чтобы у него были на то причины — парень как парень. Вежливый, забавный, учится нормально, на глаза не лезет. Просто странно это все. То, как он внезапно начал общаться с Ильёй. В комнате четыре человека, не считая Илью. Завязывается диалог, трое из них охотно обсуждают, какую алкашку сегодня ночью будут литрами вливать в себя, пока Илья и Кокошка лежат на кровати, смотрят что-то в телефоне. Илья. Илья лежит. С Кокошкой. На одной кровати. Рядом. Саша замечает это не сразу. Сначала он занят ролью — шутит, смеётся, кивает, поддакивает. Но потом взгляд падает на ту самую кровать, и всё внутри останавливается. Как часы, у которых вынули батарейку. Они лежат. Не обнимаются, нет. Просто рядом. Илья на боку, поджав ноги, Кокошка рядом, опирается на подушку. Телефон между ними. Что-то смотрят. Илья улыбается. Чему-то на экране. Или не экрану. Саша переводит дыхание. Сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Только через несколько минут его замечают. Илья поднимает голову, смотрит на Сашу, в его глазах такое искреннее удивление, будто явилось привидение. Как будто Саша — последний человек, которого он ожидал увидеть в этой комнате. — Саш? — голос Ильи звучит растерянно. Он садится на кровати, поправляет волосы — кудри разлохматились, торчат во все стороны. — Ты чего здесь? Саша улыбается. Та самая улыбка — открытая, дружелюбная, почти искренняя. Он сам удивляется, как легко она даётся. Наверное, потому что адреналин зашкаливает. — Хуя, Илюх, вот ты где, — говорит Саша, облокачиваясь на стену. Голос звучит небрежно, по-дружески, с лёгкой насмешкой. — А то мы с пацанами потеряли тебя. Сатир уже собрался объявлять розыск. — Да мы тут просто решили аниме посмотреть, — Илья мнётся, теребит край чужого одеяла. Выглядит виноватым. Он явно не понимает почему Саша такой открытый. — Скажешь Сатиру и Славе, что я на ночь останусь здесь. Я пока не уверен, но так, на всякий. На всякий. На всякий случай. Просто на всякий. Слова бьют под дых. Саша сохраняет лицо: улыбка не сползает, поза остаётся расслабленной. Но внутри — внутри всё рушится. «Он остаётся здесь. С Кокошкой. На ночь. Смотреть аниме. Аниме, блять. Эту японскую хуйню с большими глазами и сюжетами, в которых никто ничего не понимает». Саша переводит взгляд на экран телефона. И правда, какие-то персонажи с огромными глазами, цветные волосы. Он ничего не понимает. Как и в том, что происходит у него внутри. — Аниме, — Саша кивает, как будто это самое нормальное занятие на свете. — Ну-ну. Не скучайте там. — Кстати, вот, спасибо тебе, — Илья вскакивает с кровати, подходит к шкафу, открывает дверцу. И достаёт. Сашину кофту. Илья отдаёт её так легко. Небрежно. Как будто не она согревала его весь вечер. Как будто не он надевал её с такой благодарностью в глазах, что Саше стало нечем дышать. Как будто это просто вещь. Просто тряпка. Кусок ткани, который больше не нужен. Или Саше кажется. — Спасибо, — повторяет Илья и улыбается. Той самой улыбкой. Тёплой. Мягкой. Но теперь она кажется Саше фальшивой. Или он сам стал фальшивым? Или мир вокруг просто решил, что сегодня отличный день, чтобы окончательно его добить? — Без проблем, — Саша забирает кофту. Пальцы сжимают ткань сильнее, чем нужно. — Носи на здоровье. В смысле... не носи. Моя ведь. Он сбивается. Впервые за долгое время он не может подобрать слова. Не может сострить, не может послать всех нахуй, не может сделать вид, что ему всё равно. Просто смеётся, делая вид, что оговорился. Все верят. — Ладно, бывайте, — он машет рукой, улыбается на прощание и выходит в коридор. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Он стоит в коридоре. Стоит, прислонившись к стене, сжимая кофту в руках, как какую-то дурацкую реликвию. Пытается переварить. Илья отдал кофту. Не попросил оставить. Не сказал «можно я ещё поношу?». Не предложил посмотреть аниме вместе. Просто отдал. Как будто она больше не нужна. Как будто он больше не нужен. «Так, — говорит себе Саша. — Он просто вернул вещь. Это нормально. Ты сам пришёл за ней, идиот. Чего ты хотел? Чтобы он упал на колени и умолял оставить? Чтобы сказал «нет, Саша, эта кофта теперь моя?» Он почти смеётся. Почти. Но смех застревает в горле, потому что правда в том, что он хотел. Хотел, чтобы Илья сказал: «оставь её мне, мне в ней тепло». Хотел, чтобы он попросил остаться. Хотел, чтобы выбрал его, а не Кокошку с их дурацким аниме. Хотел, блять, быть особенным. Не временным. Не «на всякий». Он разворачивается и почти бегом — нет, не бегом, он не бегает, он не спортсмен и не идиот — быстро идёт в сторону своей комнаты. Ноги несут сами, кофта прижата к груди, в голове каша из обид, злости и того липкого, мерзкого чувства, которое он отказывается называть ревностью. Ревность — для слабаков. Для тех, кто привязывается. Для тех, кто верит. А он не верит. Никогда не верил. И сейчас не начнёт. — Слышь, Саш, ты чего? — окликает его Сатир, когда Саша влетает в комнату и с грохотом плюхается на кровать. Спиной к двери. Лицом к стене. Чтобы никто не видел его лица. Кроссовки он даже не снимает. Насрёт на правила. — В какой комнате Илья? — Слава откладывает телефон, смотрит с беспокойством. Саша чувствует этот взгляд спиной. — В последней, — голос звучит глухо. Безразлично. Так, будто ему всё равно. Будто он не видел. Будто не заметил, как Илья лежал рядом с Кокошкой. Будто не заметил, как легко он отдал кофту. — Сказал, что всю ночь его не будет. — Не будет? — Сатир поднимает бровь. — В смысле? — В прямом. Он остаётся у них. Смотреть аниме. Саша выплёвывает последнее слово,с презрением. Аниме. Серьёзно? Он уходит смотреть аниме, когда можно было остаться здесь? С ним? — Аниме? — Слава переглядывается с Сатиром. — С Кокошкой? — С ним, блять. С ним. Саша сжимает подушку так, что костяшки белеют. Он даже не замечает, как сильно. Как будто эта подушка — лицо Кокошки. Или его собственное лицо. Или вся эта ситуация, которую он не может контролировать. — Погнали с нами, — Слава встаёт, подходит к Сашиной кровати. Голос мягкий, почти нежный. Так разговаривают с ранеными животными. — Мы тут болтаем о всяком. Может, фильм посмотрим. Отвлечёшься. — Дайте мне пару минут, — Саша не поворачивается. Голос звучит так, будто ему нужны эти минуты, чтобы собраться. Чтобы спрятать всё обратно в коробку. Чтобы снова стать камнем. — Ладно, — Сатир кивает Славе. — Мы пока пойдем подышим. Они выходят. Дверь закрывается. И Саша остаётся один. Он ложится на спину. Подкладывает руки под голову. Саша закрывает глаза, но картинка не исчезает. Она вжигается в веки. Илья смеётся чему-то на экране. Кокошка что-то говорит ему на ухо. Они лежат рядом. Близко. Слишком близко. Не ревность. Нет. Он никогда не признается в ревности. Это было бы слишком по-человечески. Слишком слабо. Слишком... уязвимо. Это что-то другое. Более липкое. Более тёмное. Оно ползёт изнутри, как смола, заливает лёгкие, не даёт дышать. Предательство. Вот как это называлось. Предательство, которого он ждал с самого начала. Которое знал, что случится. Потому что оно случается всегда. Всегда, блять. С ним — всегда. Сначала отец. Потом мать. Потом друзья, которые исчезали, как только становилось слишком тяжело. Потом все остальные — учителя, соседи, знакомые. Все они смотрели на него и видели либо проблему, либо пустое место. Никто не видел человека. Никто, кроме... «Кроме него, — шепчет внутренний голос. — Кроме Ильи. Он видел. Он смотрел на тебя и не отворачивался. Он перевязывал твои руки. Он грел тебе картошку. Он забрал твою сигарету. Он надел твою кофту. Он сказал «я не уйду». А теперь?» А теперь он лежит с Кокошкой и смотрит аниме. «Ну вот, — думает Саша, сжимая подушку так, что пальцы начинают ныть. — Вот и всё. Я повёлся. Расслабился. Позволил себе...» Он не договаривает даже мысленно. Потому что то, что он позволил себе, не имеет названия. Или имеет, но он боится его произносить даже в собственном черепе, потому что если произнести — станет реальным. «Я ему просто надоел, — продолжает Саша. — Вот и всё. Илья добрый. Илья со всеми добрый. Он со всеми такой — заботливый, мягкий, тёплый. Я не особенный. Я просто... временный.» Он вспоминает, как Илья обнимал его на кухне. Как гладил по плечу. Как сказал «ты не один». Как смотрел на него так, будто Саша был чем-то ценным. Не мусором. Не проблемой. Не монстром. И всё это теперь кажется фальшивым. Игрой. Хорошим спектаклем, на который он повёлся, как последний лох. «Ты просто боишься», — шепчет внутренний голос. Тот самый, который иногда прорывается сквозь стену цинизма и чёрного юмора. Тот, которого Саша обычно затыкает сигаретами или громкой музыкой. Но сейчас музыка не играет, сигареты в кармане, а голос звучит отчётливо и ясно, как ёбаный колокол. «Ты боишься, что он такой же, как все. Что он уйдёт. Что ты снова останешься один. Ты же прекрасно знаешь — он бы никогда не попросил тебя смотреть с ним аниме. Потому что ты бы не только отказал, но и высмеял бы Илью и его желания. Стебался бы над ним всю жизнь. Назвал бы его дегенератом. Сделал бы больно. Конечно, к таким, как ты, никто и не будет обращаться с подобными вещами. Ты сам выбрал себе эту жизнь. Ты сам построил эту стену. Не ной теперь, что за ней одиноко». Саша сглатывает. Горло перехватывает, то ли от обиды, то ли от того, что голос прав. Голос всегда прав. Голос — это он сам. Это его внутренний монстр, который питается его страхами и скармливает их ему обратно, пережёванными и подогретыми. «Ты думал, что достоин? — продолжает голос. — Ты, с твоими синяками, с твоими проблемами, с твоей недельной депрессией в закрытой комнате? Ты думал, такой, как ты, может получить что-то хорошее? Серьёзно?» Саша закрывает глаза. Вспоминает, как Илья сейчас лежит на кровати с Кокошкой. Смотрит аниме. Улыбается. Смеётся. Касается его плеча. Может, даже обнимает. Сердце кольнуло так сильно, что перехватило дыхание. Физически. По-настоящему. Саша прижимает руку к груди. Дурак, ёбаный дурак, сердце не болит от душевной боли, это всё нервы, это всё психосоматика, но почему же тогда так хреново? «Плевать, — решает он. — Мне плевать. Пусть общается с кем хочет. Я не буду больше... Я больше никогда. Никому. Понял?» Он даёт себе эту клятву. Тихо, мысленно, но твёрдо. Как в тот раз, когда решил, что больше никогда не будет плакать при отце. Как в тот раз, когда решил, что сигареты — это единственное, на что он может положиться. Никогда больше. Никому. Не верить. Не надеяться. Не ждать. Но внутри, где-то глубоко, под слоями цинизма, иронии и чёрного юмора, маленький, голодный голосок шепчет: «Но он сказал «я не уйду». Он сказал. Он обещал». «Обещания ничего не стоят», — отвечает Саша сам себе. Он знает это лучше всех. Он слышал обещания. «Я люблю тебя, сын». «Мы справимся». «Я вернусь». Все они оказались фальшивками. Бумажными корабликами, которые утонули в первой же луже. Почему Илья должен быть другим? Было обидно. Обидно до зубовного скрежета, до дрожи в руках, до желания разбить что-нибудь о стену. Или закурить. Или и то, и другое. Потому что он знал. Знал, что это случится. Знал, что нельзя верить. Знал, что все уходят. Знал, что никому не нужен проблемный подросток с мешками под глазами и пачкой сигарет вместо сердца. Знал. Но всё равно повелся. Потому что Илья был другим. Или казался другим. Или Саша просто так хотел в это верить, что убедил сам себя. Он почти смеётся. Горько, надрывно, как человек, который только что понял, что его только что развели на деньги, только вместо денег у него украли что-то более ценное. Что-то, что он даже не знал, что имеет. Надежду. Она появилась откуда-то — маленькая, хрупкая. И он, идиот, обрадовался. Подумал: «О, смотри-ка, жизнь налаживается. Может, я не безнадёжен. Может, я тоже могу». Саша переворачивается на бок, поджимает колени к груди. Позу эмбриона. Позу человека, который хочет свернуться калачиком и исчезнуть. «Ничего, — думает он. — Ничего страшного. Я справлюсь. Я всегда справлялся. Закурю. Поболит и перестанет. Всё проходит. И это пройдёт. Илья — не навсегда. Никто не навсегда. Только я. И мои сигареты». Он закрывает глаза. В ушах всё ещё звучит голос Ильи: «на всякий». На всякий случай. На всякий, блять, случай. Он — всякий случай. Запасной вариант. Тот, к кому приходят, когда больше некуда идти. Кого выбирают, когда нет выбора. С кем остаются, когда все остальные уже ушли. «Может, так и должно быть, — решает Саша. — Может, я и есть — всякий случай. Не главный герой. Не любовь всей жизни. Так, эпизод. Проходной персонаж. Которого можно отдать, как кофту. Легко. Небрежно. С улыбкой». Он сжимает эту кофту в руках, всё ещё держит её, даже не заметил. Подносит к лицу. Пахнет Ильей. Его шампунем, его теплом, его присутствием. «Ещё пахнет, — думает Саша. — А завтра уже не будет. Как и всего остального». Он отбрасывает кофту в сторону. На пол. Пусть лежит. Не заслужила, чтобы её сжимали в объятиях, как плюшевого мишку. -Саш, ты как? — Сатир со Славой возвращаются. — Нормально, — наконец отвечает Саша. Голос ровный. Спокойный. Сатир хочет что-то спросить, но Слава останавливает его взглядом. — Фильм посмотрим? — предлагает Слава. Спокойно. Без давления. — Давай, — Саша садится на кровати, натягивает на себя кофту, ту самую, которую Илья вернул. Она ещё хранит его тепло. Или Саше просто кажется. Он застёгивает молнию до самого горла. Как броню. Как стену. Как последнюю линию обороны. Парни садятся у ноутбука, на пол. Открывают ноут. Выбирают, чего бы глянуть. Чтобы и весело, и не шибко вдумываться в сюжет. Потому что если вдумываться — можно ненароком начать думать о своей жизни, а это чревато. Чревато осознанием, что ты — семнадцатилетний парень с проблемным отцом, пачкой сигарет вместо лучшего друга и непонятными чувствами к рыжему однокласснику, который сейчас, возможно, смотрит аниме в обнимку с Кокошкой. Лучше не думать. Лучше смотреть тупое кино. Слава что-то кликает мышкой с видом профессора киноведения, который вот-вот вынесет вердикт. Сатир всё пытается забрать управление: тянет руку, лезет через плечо, орёт «дай сюда, ты херню выберешь». Они смешно срутся, как старые супруги, которые не могут договориться, какие обои клеить в гостиной. Слава отбивается локтями, Сатир шипит, Саша сидит в стороне и наблюдает. Ему забавно. Настолько, что он даже улыбается, не той дежурной улыбкой для одноклассников, а настоящей. Кривоватой, но искренней. Губы сами собой растягиваются, в груди разливается что-то тёплое, не то чтобы счастье, скорее, временное перемирие с самим собой. В итоге парни выбирают фильмец чисто на поржать. «Очень страшное кино» — пародия на типичные хорроры, только с юмором, который местами на грани наркотрипа. Слава топит за этот фильм с пеной у рта, аргументируя тем, что «это классика жанра, идиот». Сатир закатывает глаза так, что становится страшно не выкатятся ли они на пол, но соглашается. Потому что спорить со Славой бесполезно. Слава — как бетонная стена. Тихий, но непробиваемый. — Ну и ладно, — бурчит Сатир, надувая губы. — Но если там будет слишком тупо, я переключаю. — Там всегда слишком тупо, — Саша вставляет свои пять копеек. — В этом весь смысл. — Заткнись, умник. —Хуюмник. Слава вздыхает, включает фильм и делает звук громче, чтобы заглушить их перепалку. Парни устраиваются поудобнее. Садятся на пол, отрывают пачки чипсов. Берут все банки пива, что запрятали за всё это время: под кроватью, в рюкзаках, за батареей (Саша до сих пор не знает, зачем они туда сунули три банки, но кто он такой, чтобы задавать вопросы?). Саше достаётся энергетик. Он сжимает холодную банку, смотрит на неё, потом на пиво в руках у Сатира, и думает: «Нет. Не сегодня. Не буду». Потому что есть желание быть не как отец. Не заливать своё нутро алкоголем, чтобы заглушить то, что внутри. Не превращаться в того самого мужика, который в субботу вечером сидит перед телевизором с бутылкой и смотрит в одну точку. Энергетик — это плохо. Но пиво — хуже. Пиво — это дорога. А он не хочет по ней идти. — Слабак, — Сатир тычет в него банкой. — Пей, не ссы. — Отъебись, — Саша отмахивается, открывает банку энергетика и делает глоток. Сладко, приторно, но бодрит. — Я и так пиздат. — Как скажешь, — Сатир пожимает плечами и делает большой глоток пива. — Твоя потеря. На экране начинается какая-то херня. Человек в маске, крики, девушка спотыкается на ровном месте — классика. Потом она бьёт маньяка вазой, а тот падает. Саша не выдерживает. Смех вырывается из груди, громкий, хриплый, настоящий. Он даже не помнит, когда в последний раз так смеялся. Может, никогда. Может, в прошлой жизни. Может, в той, где у него был нормальный отец и мать, которая не смотрела сквозь него. Сатир и Слава обмениваются взглядами. В этих взглядах — удивление, надежда и что-то ещё, что Саша не хочет распознавать. Он просто смеётся. И это главное. На смех прорывает почти с каждой сцены. Настолько, что у Саши начинают болеть щёки, мышцы отвыкли от такой нагрузки. Саша забывает про всю эту хуйню с Ильёй. Про кофту, про аниме, про Кокошку, про «на всякий случай» и про то, как сердце сжималось, когда Илья лежал на чужой кровати и улыбался чужому человеку. «Да пошёл он нахуй, — думает Саша, заливаясь смехом над очередной тупой шуткой. — Ещё переживать из-за этого. Пусть ебётся с Кокошкой, пусть смотрят свою хуйню. Тут гораздо веселее. Тут — мои пацаны. Тут — чипсы, дурацкий фильм и ни одной причины чувствовать себя дерьмово». Внезапно телефон вибрирует. Коротко, настырно, уведомление за уведомлением, как будто кто-то очень хочет привлечь его внимание. Саша лениво тянется к карману, достаёт телефон, щурится от яркого света экрана. Телеграм. Два новых сообщения. Он открывает чат. Кокошка: Саш Забери своего фембойчика Саша хмурится. Трёт глаза. Перечитывает. Нет, не показалось.

Че

Забери Илью

Зачем

Че с ним

Буянит молодой человек Саша фыркает. Буянит. Серьёзно? Илья? Тот самый Илья, который говорит «спасибо» на все подряд и краснеет, когда на него смотрят? Это какой-то рофл? Или розыгрыш. Или Кокошка решил пошутить, потому что ему стало скучно.

Я не звал его смотреть аниме

Сам ебись с ним

Я ему никто

Я думал вы друзья Саша усмехается. Друзья. Смешное слово. Он не умеет дружить. Дружба — это когда люди остаются. А они не остаются.

Не утруждай себя мыслительными процессами

Хуёво получается

Пиздец ты агро, чел Саша не отвечает. Швыряет телефон на кровать. Хватает банку энергетика, делает большой глоток. Сатир и Слава переглядываются, но ничего не говорят. Ждут. Минут через десять телефон снова оживает. Саш Забери его Саша смотрит на экран. Пальцы чешутся написать что-нибудь резкое — «отвали», «пошёл нахуй», «ты его позвал, ты и разбирайся».

Да блять, заебал

Саш, ну пожалуйста. — Бля, — выдыхает Саша, откладывая телефон. — Бля, бля, бля. — Саш, ты че? — Сатир обеспокоенно смотрит на друга, отставляя банку в сторону. — Да бля, мне Кокошка в чат наяривает сообщениями, — Саша запускает руку в волосы, трёт лицо. — Просит Илью забрать. Он не замечает, как Сатир со Славой переглядываются. Не замечает этот странный взгляд, одновременно понимающий и ехидный. — Че? Забрать? — Сатир поднимает бровь. — А че с ним? — Предполагаю, что нахуярился, — Саша пожимает плечами, делая вид, что ему всё равно. — Хотя это же Илья. Разве он может? Он же паинька. Он же спит еще до отбоя, а в плюс пятнадцать ходит в зимней куртке. Я думаю, это какой-то пранк или типа того. — Да лан, сходи чекни, — Слава впрягается за Илью с неожиданной горячностью. — Вдруг ему там плохо. Вдруг он блюёт на кровать Кокошки. Это будет исторический момент. — Я бы много что отдал, чтобы посмотреть, как Илья блюёт на кровать Кокошки, — Сатир мечтательно закатывает глаза. Парни ржут. Саша тоже улыбается, против воли, потому что картина и правда забавная. Илья с раскрасневшимся лицом, склонившийся над кроватью Кокошки и делающий её немного менее опрятной. Поэзия. — Ладно, — Саша встаёт, потягивается. Хрустят позвонки. — Схожу, чекну. Но только потому, что мне интересно посмотреть на этот цирк. Не потому что я волнуюсь. — Конечно-конечно, — Сатир машет рукой. — Только из любви к искусству. — Именно. Только научный интерес. Он выходит в коридор. «Блять, — думает он. — Ну вот что за ебатория? День прошёл, число сменилось — нихуя не изменилось. Вроде такой вечер был хороший — фильм, чипсы, смех. Почему снова нужно чью-то жопу спасать? Что там такого делает Илья, что аж Кокошка просит забрать?» Он идёт по коридору. Коридор кажется бесконечным: лампы горят тускло, половицы скрипят под ногами, где-то за стеной слышны приглушённые голоса и музыка. Кто-то уже бухает в полную силу, кому-то похер на правила. Илья, видимо, среди них. Саша останавливается у двери. За ней — шум. Не просто разговоры, а какой-то хаос: грохот, смех Ильи — громкий, непривычный, почти истеричный. Голоса других парней — они что-то кричат, смеются, уговаривают. «Боже, — Саша вздыхает. — Да что там творится?» Дверь он открывает без стука. Потому что не видит смысла церемониться с людьми, которые не могут уследить за одним пьяным подростком. Комната встречает его светом, ярким, режущим глаза. Все внимание обращено на него. Четыре пары глаз смотрят на Сашу с надеждой, с облегчением, с едва скрываемым смехом. Илья стоит по центру комнаты. Лицо красное, глаза блестят, волосы торчат во все стороны, как у ежа, которого ударило током. В зубах у него — чужая футболка. Белая, с каким-то принтом. Илья держит её зубами, как собака, которая принесла хозяину поводок, но отдавать не собирается. Он мычит что-то нечленораздельное, пытаясь то ли снять её, то ли надеть — хрен поймёшь. На полу валяются пустые бутылки. Три, четыре, пять — Саша сбивается со счёта. Пиво, какой-то ликёр, банки из-под энергетика. Рядом — рассыпанные чипсы, телефон, чьи-то очки. Апокалипсис местного масштаба. — Господи, слава яйцам, ты пришёл, — Кокошка тут же подбегает к Саше, хватает его за рукав. Выглядит он так, будто только что пережил военный конфликт. Глаза бегают. — Он пиздец какой громкий. Мы просто боимся, что нас слышно на весь коридор. Нам не нужны проблемы с учителями. Саша смотрит на Илью. Тот продолжает стоять посреди комнаты, зажав футболку в зубах, и раскачивается едва заметно, как маятник. — Это поэтому у него во рту футболка? — уточняет Саша, не веря своим глазам. — Он нёс всякую херню, — объясняет Кокошка, понижая голос до заговорщического шёпота. — В основном бессвязный бред, но громко. Очень блять громко. Мы ему по рофлу дали пару глотков, ну знаешь, просто чтобы он расслабился. А он попросил ещё. И ещё. И ещё. А потом встал и начал... это. Он обводит рукой комнату. Илья, будто в подтверждение, что-то мычит сквозь футболку и делает шаг в сторону. Спотыкается о бутылку, почти падает, но каким-то чудом удерживает равновесие. — И сколько он выпил? — спрашивает Саша. — Мы не считали, — Кокошка разводит руками. — Но, наверное, многовато для его веса. — Понятно, — Саша вздыхает. — Всё с вами понятно. Он подходит к Илье. Тот поднимает на него глаза, мутные, бессмысленные, но в них проскальзывает что-то похожее на узнавание. Саша протягивает руку, рывком вытаскивает футболку изо рта Ильи — та мокрая от слюны, и Саша брезгливо отбрасывает её на пол. Илья моргает. Смотрит на Сашу. Глаза округляются, губы приоткрываются, на щеках проступает румянец, ещё более яркий, чем от алкоголя. — Саша, — выдыхает Илья. Голос хриплый, севший, но тёплый. Узнаваемый. — Ты вернулся... Пришёл? Он делает шаг вперёд, спотыкается, хватается за воздух и находит Сашино плечо. Пальцы впиваются в куртку, как в спасательный круг. — За мной? — продолжает Илья. — Ты за мной....пришёл? За мной? Саша, за мной? Саша чувствует себя неловко. Не потому, что на них смотрят — четверо парней уставились, как на представление в цирке. А потому, что Илья смотрит на него так, будто он — единственное, что имеет значение. — Ты... за мной пришёл, — повторяет Илья, и это уже не вопрос. Это утверждение. — Знаешь, я хотел остаться... но не хотел потом... там ещё Кокошка... — Что — Кокошка? — Саша пытается аккуратно отцепить пальцы Ильи от своей кофты. Безуспешно. — Кокошка... он ничего... но он не ты, — Илья икает. — Ты Саша. А он... Кокошка. — Логично, — бормочет Саша. — Спасибо за разъяснение. Он медленно отходит, отступает назад, делая круг по комнате, чтобы Илья не мог до него дотянуться. Потому что если Илья дотянется, то он, кажется, не отпустит. А Саша не знает, что с этим делать. Кто-то из парней снимает всё это на телефон. Саша замечает краем глаза чёрный прямоугольник, направленный в их сторону. Смешно будет потом смотреть на реакцию Ильи на это видео, когда он протрезвеет. Смешно, но не сейчас. Сейчас не до смеха. Илья хочет сказать что-то ещё. Открывает рот, набирает воздух, и, видимо, из-за того, что у него закружилась голова (или из-за того, что мир решил сегодня окончательно добить Сашу), он теряет равновесие. Спотыкается. Летит вперёд — прямо на Сашу. Всё происходит за долю секунды. Илья врезается в него, они сталкиваются, и в какой-то момент, Саша не понимает, как, но их губы соприкасаются. Не поцелуй. Скорее, столкновение. Мягкое, влажное, тёплое, и от этого у Саши темнеет перед глазами. В комнате — тишина. Абсолютная, вымершая тишина. Саша опоминается первым. Ему нужно три секунды, чтобы понять, что произошло. И ещё одна — чтобы разозлиться. — Твою мать, — выдыхает он и отталкивает Илью настолько сильно, насколько может. Илья отлетает назад, теряет равновесие и падает на пол. Гулко. Больно. Мычит что-то, но не встаёт. Кокошка давится смехом. Остальные поддерживают. Саша сжимает кулаки, чувствует, как кровь приливает к лицу то ли от злости, то ли от смущения. — Я всё-таки его заберу, — говорит Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойду, скину с крыши. Кокошка ржёт в голос. Илья пытается что-то сказать, сесть, но его шатает, и он снова падает на спину. Саша хочет поскорее съебаться. Отсюда. Из этой комнаты. Из этого вечера. Из этой поездки. Из этой жизни, в конце концов. Он оглядывается, взгляд падает на тумбочку, где лежит яблоко. Красное, блестящее, абсолютно неуместное в этом бардаке. Илья снова открывает рот, собираясь что-то сказать, наверняка какую-то пьяную дичь про аниме, про Кокошку, про что угодно. Саша не даёт ему договорить. Хватает яблоко, разворачивается и суёт его Илье в рот. С силой. Так, чтобы тот заткнулся. Илья мычит, глаза становятся огромными, как у его любимого аниме. По комнате разносится громкий смех смех, почти истеричный. Кто-то хлопает в ладоши. — Хорош, — говорит Кокошка, вытирая слёзы от смеха. — Хорош, Саша. — Завали, — Саша не смотрит на него. Он наклоняется, подхватывает Илью под мышки, поднимает. Илья тяжёлый, мёртвый, податливый, как мешок картошки. Саша перекидывает его через плечо грубо, не церемонясь. Яблоко по-прежнему торчит изо рта Ильи как дурацкий кляп. Смазливыш мычит сквозь яблоко. — Лан, пацаны, — Саша кивает присутствующим. — Спокойной ночи. — А когда свадьба? — Кокошка всё-таки вставляет свои пять копеек. Улыбается во весь рот, довольный. — Никогда, — Саша уже в дверях. — Я утоплю его нахуй. Он выходит в коридор. Шагает быстро. «Пиздец, — думает Саша. — Ахуенно складывается поездка. Просто заебато. Сейчас это видео разлетится по всему классу, потом по всей школе. "Саша поцеловал Илью" — отличный заголовок для новой главы моей позорной биографии». Он придерживает Илью, чтобы тот не болтался так сильно. Илья делает это специально? Или просто не контролирует себя? Саша склоняется ко второму, учитывая, что от Ильи разит перегаром так, будто он выпил завод по производству пива. «Какой же Илья всё-таки долбаёб, — продолжает он мысленно. — Нахуя надо было пить, если не умеешь пить? Сидел бы, смотрел своё аниме, не выёбывался. Но нет. Надо было "пару глотков". А теперь я таскаю его на плече по коридору, как ёбаного принца, который нажрался. Идиот. Идиот, блять, идиот». Илья что-то мычит в яблоко. Саша не разбирает слов, не хочет разбирать. Он мечтает только об одном — съебаться отсюда куда-нибудь подальше. Желательно — в могилу. Тихо, спокойно, без пьяных парней на плече. К сожалению, яблоко оказывается не лучшим кляпом для Ильи. Кто бы мог подумать — продукт питания не справляется с функцией кляпа. Оно вылетает изо рта, шлёпается на пол и катится куда-то. — Эй, — Илья повисает на плече, как тряпичная кукла. — Моё... — Твоё уже укатилось, — Саша не останавливается. — Смирись с потерей. — Саша, — Илья вдруг становится тише. Пауза. Сопение. — Вот мы... мы смотрели... и он смотрел, он смеялся... но ты, Саша... — Что — я? — Саша не хочет спрашивать, но язык опережает мозг. -Он... он — Кокошка, а ты... ты — Саша... -Я уже это слышал. — Я хотел... чтобы мы... — Илья всхлипывает. Пьяный, счастливый, жалкий всхлип. — Ты бы всё засрал... но это же ты... это всё равно был бы ты... а с ним... с ним не ты... Саша останавливается. Илья хотел смотреть с ним аниме. Хотел точно так же лежать на кровати вместе с ним, даже если бы Саша засирал каждую секунду. Даже если бы ныл, жаловался, называл это «японской хуйнёй с большими глазами». Даже если бы встал и ушёл через пять минут. Илья хотел его. Выбрал его. А не Кокошку. А не кого-то, кто бы молчал и улыбался и не задавал вопросов. «Бред, — говорит себе Саша. — Пьяный бред. Алкогольный психоз. Завтра он ничего не вспомнит, а если вспомнит — сделает вид, что не помнит. Не ведись. Не ведись, идиот». Но он стоит. И слушает, как Илья дышит ему в плечо. Тепло. Неровно. Александр трясёт головой как собака, которая пытается вытрясти воду из ушей. Отгоняет мысли. Они не имеют права. Они лишние. — Заткнись, — говорит он. Устало. Беззлобно. — Заткнись и просто виси. Илья шепчет что-то неразборчивое. Саша ногой открывает дверь в свою комнату, она поддаётся с грохотом, ударяется о стену. Сатир и Слава сидят на полу, банки в руках, фильм всё ещё на паузе. От увиденного их глаза ползут на лоб. Саша входит. На плече — Илья, красный, растрёпанный, с опухшими глазами и счастливой улыбкой пьяного кретина. — Саня, — Сатир выдыхает. — Ты принёс... — Сделайте одолжение, — перебивает Саша, — выкиньте его в окно. Илья дергается, пытается освободиться, видимо, услышал слово «окно» и решил, что его действительно собираются выкинуть. Он дрыгает ногами, мычит, вцепляется в Сашину кофту мёртвой хваткой. — Всё, хорош, — Саша не церемонится. Он просто разжимает руки и отпускает Илью. Илья шлёпается на пол. Гулко. Грязно. Замирает на секунду, потом начинает тихо скулить. — Что? — Саша смотрит на Сатира, который открыл рот. — Сам напросился. — Жестоко, — замечает Слава, поднимаясь с пола. — Но справедливо. — Ничего не справедливо, — Саша садится на свою кровать. — Этот долбаёб украл мой первый поцелуй. — ЧТО? — Сатир подскакивает, как ужаленный. — Что, блять, произошло?! — Расскажу потом. Сначала помогите мне запихнуть его на кровать, пока он не умер на полу и не создал мне лишние проблемы. Сатир и Слава помогают перенести Илью на кровать, на кровать Саши, потому что она ближе и нести меньше. Это дико тяжело, потому что Илья, словно гиперактивный ребёнок, постоянно пытается съебаться. Он извивается, хватается за простыни, пытается встать и каждый раз падает обратно. — Господи, он гибкий как уж, — Сатир зажимает его плечи. — Слава, держи ноги! — Я держу, — голос Славы напряжён. — Он вырывается! — Завалите его подушкой, — предлагает Саша со своей кровати. Он смотрит на это представление сложив руки. — Сам завали, — Сатир пыхтит. — Помогай давай. — Я уже помог. Я его принёс. Дальше — вы. Наконец, Илья оказывается на кровати. Сатир и Слава отступают, тяжело дыша, как после марафона. Илья лежит, раскинув руки и ноги, и смотрит в потолок мутными глазами. — Воды ему дайте, — Слава кивает в сторону стола. — И пусть проспится. — Сам дай, — Саша откидывается на подушку. — На сегодня мой лимит ответственности исчерпан. На удивление, соприкоснувшись с кроватью, Илья стал более спокойным. Он просто лежит, моргает, иногда вздыхает. Парни переглядываются несколько раз, но все же возвращаются к фильму. Не долго песенка играла. Не долго фраер танцевал. Через три-четыре минуты по комнате разносится грохот. — Твою мать, — Сатир оборачивается. Илья лежит на полу. Рядом с кроватью. Свернувшись калачиком, как кот, которого столкнули с дивана. Глаза закрыты, он что-то бормочет. — Зачем? — Слава смотрит на кровать, потом на пол, потом на Илью. — Как? — Понятия не имею, — Саша трёт лицо. — У него талант меня выводить из себя. Сатир и Слава смотрят на Сашу. Взгляды красноречивые. Очень. — Что? — Саша строит невинные глаза. — Это твой парень, — Сатир строит рожицу, давит лыбу. — Может, успокоишь его? — Да вы заебёте, — Саша встаёт с пола, тяжело вздыхая, как человек, который только что понял, что весь вечер будет заниматься нянькой. — Он не мой! — Он на твоей кровати лежит, значит твой. — Он лежит на полу, придурок. — Сейчас ты это исправишь. Саша подходит к Илье. Стоит, смотрит на него сверху вниз. Илья лежит на боку, поджав колени, в одной футболке. Холодно, наверное. Но Сашу это не колышет. — Господи, что мне сделать, чтобы ты наконец уже помер? — спрашивает Саша у вселенной, у потолка, у пьяного Ильи. — Ну или хотя бы уснул? Александр, по доброте душевной, точнее, по глупости, потому что доброты в нём примерно столько же, сколько в ржавом гвозде — поднимает несчастного пьяницу. Подхватывает под мышки, ставит на ноги, Илья валится вперёд, и Саше приходится придержать его за плечи. Потом разворачивает, толкает в сторону кровати, почти бросает на матрас. Илья падает, вздыхает, закрывает глаза. Саша выдыхает и хочет уйти, но не может. Потому что Илья вцепляется в него. Руки крепкие, неожиданно сильные для такого сонного, пьяного комка, хватают его за запястье. Саша дёргается — не отпускают. — Саш... — Илья открывает глаза. Фокуса нет. Абсолютный провал. — Дай... Саша нихуя не понимает. Стоит, замерший, как статуя. Что дать? Кого дать? Может, он имеет в виду die — умри с английского? Блять, че он несёт? — Холодно, — Илья дёргает за рукав Сашиной кофты. — Дай... — Что дать? — голос Саши звучит сдавленно. Он точно знает, о чём сейчас спросит Илья. Точно, блять, знает. И ненавидит это знание. — Дай, — Илья тянет край Сашиной кофты. Кофту. Опять. — Если я дам тебе кофту, ты отъебешься от меня? — спрашивает Саша, чувствуя, как сдаёт позиции. Как стена, которую он строил весь вечер, рушится от одного прикосновения. Илья молчит. Несколько секунд. Потом губы расползаются в улыбке пьяной, счастливой, абсолютно идиотской. — Никогда, — шепчет он. Голос тихий. Почти не слышный. Но Саша слышит. Слышит и чувствует, как внутри что-то переворачивается, снова, опять, в сотый раз за сегодня. «Никогда», — звучит в голове. — «Никогда». Серьёзно? Он сейчас сказал «никогда»? В смысле не отъебется? Или в смысле никогда не отпустит? Или просто пьяный бред, который завтра превратится в «я такого не говорил»? Саша закатывает глаза так, что видно белки. Но всё равно расстёгивает молнию. Снимает кофту медленно, потому что руки почему-то дрожат. Протягивает злосчастную кофту кудряшке. Илья сразу оживает. Хватает её жадно, как сокровище. Пытается надеть, но путается в рукавах, в капюшоне, в собственных пальцах. Натягивает на руки задом наперёд, потом пытается поправить и окончательно запутывается в ткани. — Ты дебил, — сообщает Саша, наблюдая за этим цирком. Илья не отвечает. Он падает на подушку с кофтой, намотанной на голову. Дышит тяжело, но быстро, в течение нескольких секунд вырубается. Глаза закрываются, пальцы разжимаются, лицо становится расслабленным, почти детским. «Глупый, — думает Саша. Смотрит на него, на спутанные волосы, на красные щёки, на кофту, которая сбилась комом. — Глупый, рыжий, пьяный идиот.» Он поправляет кофту в последний раз, потому что нельзя же так, задохнётся ещё. Натягивает её правильно, как надо. Он возвращается к Сатиру и Славе. Падает на пол, берёт банку энергетика,уже тёплого, противного, и делает глоток. — Только посмейте хоть что-то пёрнуть по этому поводу, — предупреждает он, не глядя на друзей. — Он бы не уснул иначе. — Да-да, конечно-конечно, — Сатир ухмыляется — Мы ничего не говорим. — Молчите, но думаете, — Слава вставляет свои пять копеек. — И думать не смейте. Саша отворачивается, делает вид, что смотрит фильм. На экране кто-то кого-то убивает, очередная тупая шутка. Он не смеётся. Он слушает, как дышит Илья на его кровати. Ровно, спокойно. Без бреда, без соплей. Только ровное дыхание. И почему-то от этого становится легче.