От ненависти до тошноты

Парни смотрят фильмы всю ночь. Классика жанра: сначала ужасы, потом комедии, потом какой-то треш, который они включили. Саша сидит с банкой энергетика (уже третьей, сердце начинает пошаливать, но ему плевать), Сатир догрызает вторую пачку чипсов, а Слава стабильно комментирует каждую секунду этого пиздеца. Затем это надоедает. Фильмы кончились — вернее, кончилось терпение. Они переключаются на ютуб-шортс, и это становится поворотным моментом в развитии их коллективного слабоумия. Теперь они высмеивают тупые видео. Короткие, тупые, абсолютно бессмысленные ролики, которые кто-то снимает для чего-то, во что Саша отказывается верить. Каждый комментирует трешняк по-своему. Сатир орёт «да что он творит, блять!» на каждое второе видео. Слава по рофлу строит из себя гения и анализирует с научной точки зрения, почему этот контент вызывает рак мозга. Саша просто иногда выдаёт «уёбище» или «заебал», и этого достаточно. Всем весело. Настолько, что Саша забывает про всё — про Илью, про Кокошку, про вчерашний «поцелуй», который он мысленно переименовал в «столкновение слизистых оболочек технического характера». Просто сидит, смотрит, как какой-то чувак пытается открыть банку газировки носом, и ржёт так, что у Сатира глаза на лоб лезут. — Ты живой? — спрашивает Сатир, когда Саша заходится кашлем после очередного приступа смеха. — Пока да, — Саша вытирает слёзы. — Но это видео пытается меня добить. К слову, Илья пару раз падает с кровати. Первый раз — когда пытается перевернуться на другой бок. Просто скатывается, как бревно, и шлёпается на пол с глухим звуком, напоминающим удар по арбузу. Парни замирают на секунду, потом Саша вздыхает, Сатир встаёт, и они втроём пытаются закинуть тушку обратно. Илья не сопротивляется. Он вообще не проявляет признаков жизни, кроме мерного сопения. Только когда его переворачивают, он мычит что-то нечленораздельное и снова отключается. Второй раз — через полчаса. Саша уже не встаёт, посылает Сатира и Славу самим разбираться. Они справляются, но с трудом — Илья внезапно начинает дрыгаться, бормотать «не нааадо, я сам», после чего засыпает прямо в процессе переноски. — Он вообще живой? — спрашивает Сатир, запыхавшись. — Пульс есть, — Слава щупает запястье Ильи с видом врача скорой помощи. — Хотя, может, мне показалось. — Похуй, — Саша отворачивается к ноутбуку. — Пусть лежит. Кажется, Сатиру и Славе становится жалко Илью. Они переглядываются с каким-то сожалением в глазах, мол, бедняга пил первый раз в жизни, его так кроет. Саша замечает этот взгляд и внутренне закатывает глаза. Жалость — это для слабаков. Илья сам напросился. Никто не заставлял его пить «пару глотков» и превращаться в овощ. Но он не говорит этого вслух. Потому что, если честно, даже ему немного не по себе. Не жалко — нет. Просто... непривычно видеть Илью таким. Беспомощным, мокрым, с красным лицом и мутными глазами. Это не Илья. Это какая-то его пародия. «Зато теперь он знает, что алкоголь — хуйня, — думает Саша. — Может, в следующий раз подумает, прежде чем брать в рот то, что ему протягивают». В третий раз Илья падает уже под утро. У Саши слипаются глаза, энергетик перестал работать примерно час назад, и организм требует возмездия. Сатир и Слава тоже выглядят как зомби. — Забейте, — говорит Саша, когда Илья в очередной раз оказывается на полу. — Пусть лежит. Завтра сам разберётся. — Он замёрзнет, — возражает Слава. — Он пьяный. Пьяным тепло. — Это миф. — А мне похуй. Сатир и Слава всё равно поднимают Илью. Саша не помогает. Он сидит, смотрит на них и думает о том, что у него странные друзья. Они возятся с пьяным парнем, который даже не их сосед по комнате, просто потому что «жалко». Саша бы не стал. Саша бы оставил его на полу, накрыл бы пакетом чипсов и пошёл спать. Но он молчит. Потому что внутри, где-то глубоко, он понимает, что всё равно бы не оставил. Просто не признаётся в этом даже себе. Парни ложатся спать сильно под утро. Часов в четыре — или в пять? Саша уже не помнит. Он просто отключается. Даже не расправляет постель. Ложится в уличной одежде, в джинсах, в футболке, даже носки не снимает. Ему и так хорошо. Его всё устраивает. Сон тяжёлый, без сновидений. Такое чувство, будто его кто-то выключил. Никаких снов про Илью, никаких кошмаров про отца. Просто темнота и тишина. Поспать удалось не больше трёх часов. Саша слышит какой-то шум, сначала далёкий, потом всё ближе. Кто-то стонет, кто-то дышит часто и тяжело. Он резко открывает глаза, и голову пронзает внезапная боль. Как будто кто-то засунул ему в череп раскалённую кочергу и провернул пару раз. — Ай бляяя, — выдыхает он, хватаясь за голову. — Какого хрена... «Энергетик. Три банки. И отсутствие сна. Гениальная комбинация, Ватсон». — Саша... — голос тихий, сдавленный, почти жалобный. Александр пытается раздуплиться. Всё какое-то мутное, странное, в ушах звенит, то ли вылетели динамики, то ли у него начались слуховые галлюцинации. — ...щас выр... Сашку мгновенно прошибает. Не кочергой — осознанием. Он поднимает голову. Перед ним, согнувшись в несколько раз, стоит Илья. Бледный, как сама смерть, только что не с косой. Руки держат живот, ноги шатаются, глаза мутные, с красными прожилками. На последнем дыхании пытается что-то сказать, но вместо слов из горла вырывается то самое «щас выр», которое действует лучше любого будильника. — Ох ты ж ёбаный в рот, — Саша вскакивает с кровати как ужаленный. Осознание пронзает как пуля, быстрее, чем головная боль, чем звон в ушах, чем всё остальное. Илья сейчас заблюёт его кровать. Или пол. Или его самого. А убирать это всё придётся ему. — Стоять, — рявкает Саша, хватает Илью за руку. — Не смей, блять. Он тащит его в туалет, благо, тут в каждой комнате есть ванная, и не надо выходить в коридор, где их могли бы засвидетельствовать в таком позорном виде. Илья идёт, спотыкаясь, почти ведёт плечом по косяку, но Саша не церемонится. Влетают в туалет. Илья мгновенно склоняется над керамическим белым другом, обнимая его с двух сторон так, будто это его самый близкий человек в этой жизни. Комнату наполняют «приятнейшие звуки». Ни один мускул на лице Саши не дёргается. Он просто отводит взгляд, не из брезгливости, нет. Из того странного уважения, которое возникает между людьми, когда один блюёт, а второй держит его волосы. В данном случае волосы держать не надо — у Ильи они короткие, да и неприятно это, Саша не нянька. Но взгляд отводит. Чтобы не смущать. — Кофту мою не заблюй, герой, — говорит он спокойно, почти буднично. Илья что-то мычит в ответ — то ли «ага», то ли очередную порцию того, ради чего они сюда пришли. Саша не вслушивается. Он наклоняется над раковиной, смотрит на себя в зеркало. Пиздец. Мешки под глазами. Лицо серое, с синевой. «Надо бы в этом лагере отоспаться, — думает он. — Хотя с таким контингентом — хер там». Он достаёт зубную щётку, выдавливает пасту. Водит ей из стороны в сторону, механически, бездумно. Переводит взгляд на Илью — тот всё ещё общается с унитазом на вы. Такой дурак. Почему он вообще постоянно рядом? Как так получается, что это именно его, Сашу, этот рыжий придурок выбрал для своих страданий? Вчера был Кокошка, сегодня — Саша. Телепортируется, что ли? «Ты сам его принёс, идиот, — напоминает себе Саша. — Ты сам пошёл за ним. Ты сам дал ему кофту. Ты сам. Не ной». Илья наконец заканчивает. Садится на пол, прислонившись спиной к стене, бледный, мокрый, дрожащий. Выглядит как герой фильма ужасов после встречи с монстром. Саша, чуть ли не за шкирку, поднимает его от унитаза — хватает за ворот кофты (своей же кофты, блять) и тянет вверх. Илья поднимается, шатается, но держится. — Умывайся, — Саша подталкивает его к раковине. — Не хочу смотреть на твою блевотину на лице. Илья, словно самый послушный человек в этом мире, не говорит ни слова. Он включает холодную воду, наклоняется и умывается так, словно мечтал об этом несколько лет. Фыркает, отплёвывается, трёт лицо руками. Чистит зубы, тщательно, со знанием дела, до скрипа. Наверное, боится, что во рту остался вкус вчерашнего позора. Саша смотрит на него и думает: «Какой же ты всё-таки... правильный. Даже с похмелья зубы чистишь». Он подходит к тумбочке, достаёт бутылку минералки. Протягивает, просто так, без слов. Не потому что заботится. А потому что сам знает: после такого нужно запить. Иначе Илья отключится прямо здесь, и кому тогда его тащить обратно? Илья берёт бутылку. Делает глотка три-четыре, жадно прилипая губами к горлышку. Жмурится, как кот, который наконец нашёл миску с молоком. — Голова болит... — Илья облокачивается на стенку, трёт рукой взмокшие волосы, прикрывает глаза. — А я таблетку тебе по рофлу протягиваю, да? Илья смотрит на него — сначала на блистер, потом на лицо. Взгляд как у ребёнка, которому дали конфету. Удивлённый, недоверчивый, благодарный. — Спасибо, — тихо говорит он, берёт таблетку, глотает всухую. — Дурак, — Саша закатывает глаза. — С водой надо. Илья вдруг вздрагивает. Оборачивается, смотрит на Сашу с каким-то странным выражением, будто пытается вспомнить что-то важное. Потом взгляд падает на кофту. На свою грудь, на длинные рукава, на чёрную ткань, которая не принадлежит ему. — Саша... Это твоя кофта? — спрашивает он, хотя ответ и так очевиден. — Нет, это кофта моей бабушки. Она сейчас в рамочке висит, а ты её носишь как память, — Саша хмыкает. — Моя, конечно. Кто ж ещё будет такую хуйню носить. Илья тянется к замку-молнии, хочет снять. Пальцы замирают на металлическом бегунке, дёргают его вниз... Но Илья останавливается. Замирает. Смотрит на кофту, потом на Сашу. По корпусу гуляет утренняя прохлада,через открытую форточку тянет свежестью и обещанием снега. Илья умоляюще смотрит на Сашу. Не то чтобы у него своих кофт не было — вон они, в рюкзаке, лежат аккуратно сложенные. Просто почему-то хотелось здесь и сейчас быть в чужой. Большой, уютной, мягкой, пахнущей чем-то знакомым и безопасным. Саша закатывает глаза так, что видно белки. Но в глубине души — там, где он никогда не признается — что-то тёплое и гадкое шевелится. Он радуется. Радуется, что Илья оставляет кофту. Хотя полминуты назад клялся себе, что ему плевать. «Придурок, — думает Саша. — Ты придурок, я придурок, мы все придурки». Одним взглядом Илья перечеркнул все его вечерние переживания. Сколько раз Саша за вчерашний вечер успел поклясться себе, что больше никогда никому не будет доверять? Раз пять? Десять? Каждый раз, когда смотрел на Кокошку и представлял их вместе. Когда Илья отдавал кофту, когда говорил «на всякий случай». Так вот — теперь похуй. Снова пришёл смазливыш, посмотрел на него своими большими глазами, снова что-то сказал (вернее, почти ничего не сказал, просто посмотрел), и все переживания как рукой сняло. Саша поражается сам себе. Он — каменная стена. Он — бетонный блок. Он — человек, который не верит, не надеется, не ждёт. А этот кудрявый дебил одним взглядом разносит его защиту в щебень. «Слабохарактерный, — ругает себя Саша мысленно. — Мямля. Размазня. Весь в отца, только не в том смысле». Но кофту не забирает. Они возвращаются в комнату. Илья идёт впереди, Саша — сзади, наблюдает, как тот шатается, но держится. Словно пьяный канатоходец, который решил, что сегодня отличный день, чтобы научиться ходить. Илья только сейчас замечает, что спал на чужой кровати. Не на своей, а на Сашиной. Он кидает вопросительный взгляд, но Саша машет рукой: мол, забей, не парься, всё равно там уже проспал все простыни своим потом. — Ты храпел, — говорит Саша, садясь на соседнюю кровать (вернее, на Ильину, но ему похуй). — Как ёбаный трактор. — Я не храплю, — тихо возражает Илья, покраснев. — Теперь храпишь. Поздравляю с приобретённым навыком. Сатир и Слава спят. Сатир развалился звёздочкой и занимает две трети кровати, Слава лежит на боку. Время половина восьмого утра. В восемь подъём. Пусть спят. Саша ложится на подушку, подкладывает руки под голову, пилит потолок взглядом. Интересно это всё так. Так... необычно. Вся жизнь всегда была по пизде, казалось, уже нет спасения, уже всё в жопе, но Илья... Как он это делает? «Что делает? Ничего не делает. Просто существует, — думает Саша. — Почему от его существования становится легче?» Надо быть с ним поаккуратнее. Или наоборот — грубее. Или никак. Или просто забить, потому что если думать — свихнёшься. Он почти засыпает, проваливается в ту самую приятную полудрёму, когда сознание отключается, а тело расслабляется. Почти. Внезапно рядом раздаётся звук. Саша лениво открывает один глаз. Илья сидит на своей кровати, смотрит в телефон, на лице — ужас. Не паника, нет. Ужас древнегреческой трагедии. — Что там? — сонно бормочет Саша. Илья не отвечает. Подносит телефон ближе к лицу, слушает, смотрит. Саша слышит голоса. Свой голос. Вчерашний. «Это поэтому у него во рту футболка?» А. Вот оно что. События вчерашнего вечера. Прекрасно. Всё-таки видео существует. Видимо, уже в свободном доступе, кто-то из пацанов Кокошки слил в группу класса ещё ночью. Пока они тут спали, весь их курс уже посмотрел на приключения пьяного Ильи. Заебись. «Ты — Саша, а он — Кокошка...» — Логично, — комментирует Саша здесь и сейчас. Это совпадает с ответом Саши из видео. Илья вздрагивает — забыл, что тот рядом. На экране — тот самый момент. Тот, который Саша пытался забыть. Илья спотыкается, летит вперёд, они сталкиваются. Короткое, на долю секунды, соприкосновение. Саша не видит того, что сейчас видит Илья, ему и не надо. Он всё помнит так, словно это было только что. Этот странный «поцелуй». Его, бля, даже назвать так тяжело. Просто по сути они соприкоснулись губами и всё. Еле-еле. Не поцелуй. Не был никогда. И не будет. Илья резко выключает телефон, откидывает его в другой конец кровати, закрывает ладонями лицо, прячет его в коленях. Пытается спрятаться от этого мира. От этого утра. От этого видео. От самого себя. Саша ухмыляется. Это выглядит очень даже забавно. Как будто страус засунул голову в песок. Только страус рыжий и в чужой кофте. — Как тебе? — Саша задаёт вопрос в пустоту. Голос ровный, почти скучающий. — Хорошее кино получилось? Илья молчит. Только плечи дрожат, то ли от стыда, то ли от того, что у него до сих пор похмелье. — Ты помер? — уточняет Саша. — Мне тебя хоронить или ты ещё поживёшь? Александр принимает сидячее положение, выпрямляется, потягивается, хрустит шеей. Смотрит на Илью, который сжимается в комок всё сильнее. Что с ним? Он сейчас расплачется, что ли? Саша встаёт с кровати. Медленно подходит. Нависает над Ильёй, протягивает руку и буквально силой отрывает чужие ладони от чужого лица. Илья сидит весь раскрасневшийся, словно вишня. Лицо ярко-красное, даже веснушек не видно. Глаза блестят, то ли от напряжения, то ли от слёз, которые он сдерживает. Взгляд бегает по комнате, по полу, по тумбочкам, по потолку, по чему угодно, лишь бы не смотреть в глаза Саше. — А я знал, что ты гей, — Саша решает добить его этим высказыванием. Спокойно, буднично, как будто говорит «а я знал, что сегодня будет дождь». — Я не гей! — Илья, кажется, краснеет ещё сильнее. Голос срывается на писк. Он вот-вот просто сойдёт с ума от происходящего. Он — Илья, мальчик-отличник, который никогда не курил и не пил, который старался соблюдать все правила этого мира. Нажрался вусмерть и поцеловал своего одноклассника. Не просто одноклассника, а мальчика, который не шибко жалует общения с людьми. Который презирает всё и всех. Который почти не улыбается. Которого... — Але, але, земля вызывает Илью, — Саша щёлкает пальцами перед его носом. — Ты че, завис? — Саша, извини! — Илья вдруг делает рывок вперёд. — Прости меня! Чего это с ним? Неужели кудряшка настолько сильно переживает? Боится, что Саша ударит? Или что Саша перестанет с ним общаться? Саша открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «отвали, ты меня не целовал, ты в меня врезался», но не успевает. Потому что Илья его обнимает. Обеими руками. За шею. Крепко, отчаянно. Александра словно током прошибает. Он сначала пугается, дёргается, хочет оттолкнуть. Потом замирает. Боится сделать вдох. Потому что это снова эти объятия, это тепло, этот запах. Илья снова обнимает его. Обнимает не Кокошку, не кого бы то ни было ещё. А его. Именно его. Руки Ильи на его шее, лоб упирается в плечо, дыхание горячее, прерывистое. — Ну всё, всё! — Саша аккуратно отодвигает его от себя. Аккуратно — это важно. Он не толкает. Не отшвыривает. Просто берёт за плечи и мягко, но уверенно отстраняет. — Всё, борщишь. Илья всхлипывает. Вытирает нос тыльной стороной ладони. — Придурок, — Саша вздыхает, смотрит на него сверху вниз. — Я вообще из-за этого не переживал. Ты знаешь, насколько мне похуй? Он врёт. Похуй ему ровно настолько же, насколько бывает похуй человеку, которого только что сбил грузовик. Но Илья не должен знать об этом. — Правда? — Илья смотрит на него снизу вверх. Глаза красные, распухшие, но в них надежда. — Правда, — Саша кивает, отворачивается. — Было бы из-за чего переживать. Даже поцелуем это назвать нельзя. — Можно я оставлю кофту? — тихо спрашивает Илья. — Заебешь, — Саша машет рукой, не глядя. — Ненадолго. — А что было ещё? — Илья снова смотрит на телефон, но взять его не решается. — Ничего, — Саша врёт. Потому что если Илья узнает про «Саша, дай», про «никогда», про то, как он выл и просил кофту, он умрёт от стыда прямо здесь. А Саше потом убирать. — Ты просто пару раз упал с кровати и всё. — Правда? — Правда. Илья не верит. Это видно по глазам. Но он кивает, потому что верить легче. — Вы прям созданы друг для друга, — раздаётся голос где-то из-за спины. Саша оборачивается. Сатир сидит на кровати, взлохмаченный, сонный, с красными глазами. Ухмыляется во весь рот, довольный. — Спи давай, — Саша закатывает глаза. — Ещё полчаса до подъёма. — Не усну теперь, — Сатир потягивается, хрустит позвонками. — Такое зрелище пропустить. — Какое зрелище? Ничего не было. — Ага, конечно, — Сатир кивает на Илью, который всё ещё красный, как помидор, и смотрит в пол. — А он тогда почему он косплеит помидор? — Он бледный был после блевотины. Теперь пришёл в норму. — Ага, в норму, — Сатир спрыгивает с кровати, идёт к столу, наливает воды из кулера. — Илья, ты как? Живой? — Да, — пискляво отвечает Илья. — Спасибо. — Сашу поблагодари, — Сатир усмехается. — Это он тебя ночью нянчил. — Не нянчил я, — Саша отворачивается, натягивает на себя какую-то кофту, только бы не смотреть на них обоих. — Он сам пришёл. Сам упал. Сам выжил. Моей заслуги нет. Илья смотрит на него. Благодарно. Тепло. Так, что у Саши внутри всё переворачивается снова, опять, в тысячный раз. «Не смей, — говорит себе Саша. — Не смей на это вестись. Это просто гормоны. Это просто недосып. Это просто он. А он — дурак». — В общем, — Саша поворачивается к ним, берёт со стола минералку, делает глоток. — Если кто-нибудь спросит — я спал. Ничего не знаю. Ничего не видел. Илья сам себя напоил, сам упал, сам меня не целовал. Вопросы? — Никак нет, — Сатир отдаёт честь. — Всё понял. Виноват во всём Кокошка. — Вот именно, — Саша кивает, возвращаясь на кровать. — А теперь дайте мне поспать, пока этот ваш подъём не начался. Он ложится, подкладывает руки под голову, смотрит в потолок. Илья садится на свою кровать (уже на свою, Саша вернул ему законное место), натягивает кофту на колени и смотрит куда-то в стену. — Саш, — тихо зовёт Илья через минуту. — Мм? — Спасибо. — Забей. — Нет, правда. Спасибо, что пришёл. И что не бросил. И что кофту дал. — Забей, — повторяет он. — В следующий раз не пей. — Не буду, — Илья кивает. Серьёзно. Твёрдо. — Врёшь. — Может быть, — Илья улыбается — маленькой, почти незаметной улыбкой. — Но попробую. Саша закрывает глаза. Слышит, как Сатир возится у стола, как Слава посапывает во сне, как Илья тихо дышит рядом. «Идиоты, — думает Саша. — Кругом одни идиоты. И я среди них — главный». Но улыбается. Потому что, если честно, быть идиотом в этой компании — не так уж и плохо. Нормально уснуть так и не получается. Бля. Только Саша начинает проваливаться в ту самую спасительную темноту без снов, без мыслей, без рыжих кудрявых идиотов, которые лезут в голову со своими проблемами, как в дверь громко и настойчиво стучат. Не так, как стучатся нормальные люди. Так, как стучится человек, который сам не спал всю ночь и решил, что страдать должны все. — Подъём! — голос за дверью звучит бодро, но с хрипотцой. — Через полчаса на завтрак! Саша открывает один глаз. Потолок. Он даже не помнит, когда закрыл глаза. Кажется, пять минут назад. Или пятьдесят. Время в этом лагере течёт по своим законам, особенно после такой ночи. По комнатам ходит один из учителей, стучит во все двери, будит всех. Когда Саша выползает в коридор (нет, не выползает, он величественно выходит, это просто ноги не слушаются), он замечает, что учитель выглядит так, будто сам бухал всю ночь. Глаза красные, лицо опухшее, походка нетвёрдая. — Доброе утро, — говорит учитель, и от него разит перегаром. «Ахуеть профессионалы, — думает Саша. — Детей учат, а сами еле стоят. Хотя мы уже не дети, совершеннолетие через полгода, так что и похуй». Саша трёт глаза, осматривает комнату. Картина маслом: Сатир сидит на кровати, смотрит в одну точку, пытаясь вспомнить, как его зовут. Слава валится с кровати, просто сползает, как мешок картошки, и остаётся лежать на полу, глядя в потолок с видом философа, который только что понял бессмысленность бытия. Саша его прекрасно понимает. — Вставай, — лениво кидает он. — Полчаса на сборы. — Зачем? — голос Славы звучит как из могилы. Ответа на этот вопрос нет. На соседней кровати, той, которая после ночной рокировки снова стала Ильиной(или они уже лежат на своих кроватях? Саша запутался в край) лежит кудрявое чучело. Илья не спит. Он просто… существует. Лежит на спине, раскинув руки и ноги, смотрит в потолок невидящим взглядом. Глаза красные, затекшие, лицо — бледное, с землистым оттенком. Он выглядит как главный герой фильма ужасов, который только что пережил встречу с монстром. И монстр, судя по всему, — это дешёвое пиво. — Живой? — спрашивает Саша, натягивая кроссовки. — Не уверен, — сипит Илья. — Понятно. Боже, зачем так рано вставать в этих ебучих лагерях? Почему нельзя просто спокойно дрыхнуть до обеда? Что за садистские наклонности у этих педагогов? «Режим», «дисциплина», «здоровый образ жизни», блядь, какой здоровый образ жизни, если ты уснул в пять утра, а в семь тебя уже пинками поднимают с кровати? Полчаса на сборы — это пиздеж. На самом деле пятнадцать минут, потому что остальные пятнадцать они тупят, сидят на кроватях и пытаются вспомнить, зачем они вообще сюда приехали. Саша умывается ледяной водой, надевает оставшуюся кофту, завязывает шнурки и выходит в коридор. Их выводят из корпуса. Даже не пытаются строить по парам, кому это нужно в одиннадцатом классе? Они уже большие мальчики и девочки, могут сами не потеряться. Хотя, глядя на Илью, Саша в этом сомневается. Слава и Сатир идут спереди. Слава что-то говорит, Саша не слышит, но уверен, что это хуйня. Сатир ржёт, запрокидывая голову, как конь. Саша чуть за ними, руки в карманах. Мрачный тип. Любит паркур. Рядом, в полушаге, плетётся Илья. Смазливыш тоже не шибко раздуплился. Он идёт, опустив голову, засунув руки в карманы Сашиной кофты. Ноги волочатся, плечи ссутулены. Он всё ещё стыдится своих пьяных действий. Саша это видит по тому, как Илья избегает его взгляда. Смотрит под ноги, на небо, на деревья, на спины впереди идущих, куда угодно, только не на Сашу. Их взгляды пересекаются раз — Саша смотрит на секунду дольше, чем нужно, и Илья тут же отворачивается, краснея до ушей. «Нашёлся скромник, — думает Саша. — Вчера «Саша, дай кофту», а сегодня уже стесняется. Ну-ну». Столовая встречает их запахом какой-то хуеты, хлорки и чего-то сладкого, что пытается притворяться выпечкой. Саша садится на свободное место, Слава и Сатир — напротив, а Илья каким-то чудом оказывается рядом. Наверное, потому что он на автопилоте. Или потому что это единственное свободное место. Или потому что Саша уже перестал удивляться этим совпадениям. На завтрак какая-то жижа, напоминающая кашу. Серо-коричневая, с подозрительными комками, которые выглядят как неопознанные объекты. Рядом хлеб и возможность намазать на него масло. Ну и хуета. Разве нормальный человек может наесться кашей? Вот этой жидкой хуетой, которая иногда встречается в комках? Это даже не еда. Это наказание. Саша ковыряет ложкой в тарелке, но поднять её ко рту не решается. Он смотрит на кашу и думает: «Может, это тест на психическую устойчивость? Кто съест — тот болен?» Кажется, Илья такого же мнения. Хотя какое у него может быть мнение, когда он не различает даже лиц перед собой? Парнишка пилит тарелку таким взглядом, словно пытается решить уравнение с тремя неизвестными. Глаза мутные, с красными прожилками. Он выглядит так, будто вчера целовался не только с Сашей, но и с асфальтом. Затем, всё же что-то осознав, Илья берёт ложку в руки. Сосредотачивается, видно, как напрягаются мышцы лица. Тыкает в кашу раз. Другой. Ложка поднимается, вместе с комком, который медленно, но верно сползает обратно в тарелку, как будто тоже не хочет быть съеденным. Илья понимает, что поднять ложку с содержимым непосильное задание для человека в его состоянии. Он отодвигает тарелку от себя, медленно, аккуратно, словно эта бомба детонирует от одного лишь прикосновения. Затем складывает руки на стол, а сверху кладёт свою голову. — Спать лёг? — Сатир шепчет, хотя в столовой стоит неимоверный шум. Он спрашивает у Саши, у Славы, но ответ приходит от самого Ильи. — Не сплю, — доносится из-под рук. Глухо, неразборчиво. — Я просто… с закрытыми глазами. Не сплю. — Чё он пиздит? — Слава влезает в не свой диалог, шепчет Саше, наклоняясь через стол. — Нихуя не слышно. Саша пожимает плечами, жуёт хлеб с маслом (единственное, что можно есть без риска для жизни). — Илюх, это называется сон, — Сатир пародирует интонацию какого-нибудь умного человека из научно-популярного канала. — Обычно случается на кровати, ночью. Иногда — с закрытыми глазами. Ты сейчас совершаешь именно этот процесс. Саша давится. Честно, за этим наблюдать отдельный вид удовольствия. Илья уже не отвечает. Кажется, реально вот-вот уснёт. Его дыхание становится ровнее, плечи расслабляются. Он выглядит как кот, который решил, что стол — это отличное место для послеобеденного сна. Саше кусок в горло не лезет, одного хлеба с маслом ему хватило. Вся эта жижа кажется каким-то бредом. Можно накидаться чипсов в комнате, а не вот этой хернёй. Он отодвигает тарелку, наливает чай, чёрный, крепкий, без сахара. Пьёт маленькими глотками, смотрит, как Слава и Сатир уплетают за обе щеки. Эх, невинные души. Едят еду из столовой. Саша смотрит на них с уважением и лёгкой брезгливостью одновременно. — Вам не страшно? — спрашивает он, когда Слава загребает второй комок каши и отправляет в рот. — Чего? — Слава жуёт. — Не отравитесь? — У меня железный желудок. — У тебя железный желудок, потому что ты его тренируешь с рождения такой хернёй. — Вот именно, — Слава довольно кивает. — А ты — неженка. — Я выживаю, а не питаюсь. Сатир ржёт, загребая третью порцию. Надо же, они едят даже за Илью. Экологичное потребление. Завтрак для Александра заканчивается, даже не начавшись. Он смотрит на часы, надо валить отсюда, пока их не заставили петь хором или делать зарядку. Он чуть пинает Илью под столом, не сильно, так, чтобы тот очнулся. Илья подпрыгивает на месте так, словно его током пробило. Глаза распахиваются, он оглядывается по сторонам с выражением «где я? Кто я? Почему меня бьют?». Саша встречается с ним взглядом и молча кивает в сторону выхода. Илья не сразу понимает, потом кивает, встаёт слишком резко, его шатает, он хватается за край стола. — Норм? — Саша не предлагает помощь. Он просто смотрит. Если упадёт — посмеётся. Потом, может быть, поднимет. — Норм, — сипит Илья. Он врёт, и они оба это знают. Но идут к выходу. Ребят ведут куда-то в беседку. Самое прекрасное времяпрепровождение: слушать, что придумали учителя на всю эту неделю, и понимать, что все твои личные планы канут в Лету, никак не случившись. Конечно, что там в плане? Весёлые старты, которые всех заебали? Кидать мячик друг другу и называть своё имя? Песни у костра под гитару, которую кто-то притащил из дома, хотя гитарист из них нихуя? Саша садится на скамейку, закидывает ногу на ногу. Слева Сатир и Слава, которые перешёптываются и, кажется, обсуждают, как бы им тайком выпить на этой вылазке. Справа — Илья. Который старательно смотрит вперёд, на учителей, но взгляд у него отсутствующий. Он всё ещё не может смотреть на Сашу. Видимо, стыд — это надолго. Учительница в коопе с каким то учителем, начинает вещать что-то про «тимуровскую работу» и «развитие коллективного духа». Саша слушает вполуха, считает ворон за окном. Одна, две, три… КАКОЙ К ХЕРАМ ПОХОД? Вот к этому Саня реально не был готов. Он резко выпрямляется, перестаёт считать ворон и вслушивается. — …на две ночи в лес, с палатками, спальными мешками и походной кухней, — продолжает учительница. — Вы будете разделены на группы, каждая группа получит своё снаряжение. Мы уже договорились с директором лагеря, всё оборудование подготовлено. Саша смотрит на неё, пытаясь понять, шутит ли она. Лицо серьёзное. Не шутит. — Это законно? — спрашивает он в пустоту. — Что? — Сатир поворачивается. — Две ночи в лесу. В ноябре. С палатками. Это законно? — Наверное, в лагере есть разрешение. — Я не про разрешение, я про человечность. —Вроде там как раз потепление. Не знаю. Сатир пожимает плечами. Ему, кажется, похуй. Или он не понял всей глубины пиздеца. Ноябрь. Лес. Палатки. Они что, будут спать в спальниках? Они что, будут есть эту еду из столовой, разогретую на костре? Они что, будут без душа две ночи? «Ахуеть не встать, — думает Саша. — Просто ахуеть не встать». Саша неосознанно смотрит на Илью. Как этот бедняга вообще планирует идти куда-то в таком состоянии? Он еле стоит. Он спит на ходу. Он даже кашу не смог съесть, потому что ложку держать не мог. Саша ловит себя на мысли: он переживает. За Илью. За его состояние. За то, выживет ли тот в лесу или там его съедят комары, которые осенью должны спать, но кто их разберёт, этих мразей. «Может, энергетик ему сплавить? — думает Саша. — Или кофе? Нет, от кофе его ещё больше колбасить начнёт. Минералку? Бесполезно. Может, просто послать его нахуй и не заморачиваться?» Он одёргивает себя. С каких пор его ебет состояние Ильи? Но с другой стороны… С другой стороны, он чувствует некую ответственность. Именно он «спас» смазливого из чужой комнаты вчера. Принёс его, уложил, помог утром проблеваться. Он как ёбаный ангел-хранитель, только в грязных кроссовках и с пачкой сигарет в кармане. «Это не моя ответственность, — напоминает он себе. — Это просто… стечение обстоятельств. Он просто оказался рядом. А я просто… не такой мудак, каким хочу казаться». Но ответственность остаётся. Какая-то неосознанная, липкая, неприятная. Она сидит в груди и грызёт изнутри, как та самая каша, которую он не стал есть. Илья, тем временем, снова начинает клевать носом. Глаза закрываются, голова опускается, тело медленно, но верно заваливается в сторону. В сторону Саши. Они всем классом сидят на скамейках внутри беседки. Учителя что-то говорят про технику безопасности, про то, что «нельзя отходить от группы», «нельзя разводить костры без присмотра», «нельзя пить из неизвестных источников». Скука смертная. В один момент Саше показалось, что все взгляды обращены в их сторону. Он поднимает глаза и ловит на себе несколько пар глаз. Одноклассники смотрят. Отворачиваются. Потом снова смотрят. Кто-то ухмыляется, кто-то перешёптывается. Осознание пробивает молнией. Точно, блять. Видео. Вчерашнее видео, где Илья с футболкой во рту, где Кокошка орёт «забери своего фембойчика», где Саша затыкает его яблоком и где происходит этот дурацкий «поцелуй». Видео уже разлетелось по группе класса. Все уже посмотрели. Все уже обсудили. Все уже сделали свои выводы. «Шикарно, — думает Саша. — Просто ахуенно. Я теперь гей в глазах всего класса. А вместе со мной и Илья. Отличная репутация, десять из десяти, всем рекомендую». Хотя, признаться, Саше похуй. Его действительно не ебёт, что о нём думают другие. Если хотят думать, что они с Ильёй что-то мутят — флаг им в руки, рюкзак на плечи и до встречи. — Саш, они на нас смотрят, — шепчет Сатир слева, наклоняясь к уху. — Похуй, — отрезает Саша. Он действительно так думал. До следующей секунды. Потому что на его плечо медленно опускается чужая голова. Всё происходит за какие-то доли секунды. Саша чувствует сначала тяжесть, невесомую, почти неощутимую. Потом тепло, чужое, от которого по коже бегут мурашки. Потом запах, шампунь, вчерашний перегар и то самое необъяснимое «ильиное», от которого у Саши внутри переворачивается. Ещё вчера переворачивалось, сегодня уже привык. Всего две секунды. Первая — на осознание: «Илья положил голову на моё плечо. Илья, блять, положил голову на моё плечо. При всех». Вторая — на то, чтобы со всей дури толкнуть Илью от себя. — Ты ахуел?! — Саша не кричит, но голос звучит резко, как пощёчина. Илья отлетает, как тряпичная кукла, впечатывается спиной в деревянную стенку беседки и смотрит на Сашу огромными, испуганными глазами. Он выглядит так, будто его только что разбудили ядерным взрывом. Взгляд мутный, непонимающий, потом в нём проступает ужас. — Я… — Илья пытается что-то сказать, но язык заплетается. — Я не… я просто… я задремал… Оправдывается. Смотрит на Сашу так, будто тот сейчас его ударит. Или уйдёт. Или скажет что-то, после чего вернуть слова будет нельзя. Саша смотрит на него таким взглядом, словно Илья — враг народа, предатель, вредитель и диверсант номер один. Но на самом деле он злится не на Илью. Он злится на себя. На свою реакцию. На то, как его тело отреагировало на чужое прикосновение. «Что он себе позволяет?!» — проносится в голове. И следом: «Что это за херня? Почему меня колбасит от того, что кто-то прислонился ко мне плечом?» Неожиданное прикосновение чужого тела ощущалось словно ожог. Как будто Илья приложил к его плечу раскалённое железо. Вокруг тишина. Те, кто ещё не смотрел в их сторону, теперь смотрят. Кто-то уже открыл рты, кто-то снимает на телефон, Саша замечает чей-то айфон, направленный в их сторону. «Прекрасно, — думает Саша. — Будет продолжение. «Саша толкает Илью: новый эпизод». Завтра они снимут триквел: «Саша закапывает труп Ильи в лесу».» Саша резко встаёт. Скамейка скрипит, несколько человек вздрагивают. Учителя, увлечённые разговором друг с другом, не замечают или делают вид, что не замечают. Саша просто разворачивается и уходит. Незаметно, как и планировал. Похуй, что все смотрят. Похуй, что учителя потом спросят. Он сейчас не может сидеть рядом с этим кудрявым идиотом. Он идёт по дорожке к корпусу, пинает камешки, думает. «Блять, какого хуя Илья это делает? — мысли скачут в голове, как блохи на собаке. — Зачем он кладёт голову на моё плечо? Мы что, лучшие друзья? Мы что, в детском саду? «Ой, я устал, посплю на плече у Саши»?» Почему-то только сейчас Александр додумался до очевидного. Илюша, возможно, просто задремал. Он не делал этого специально. Он просто вырубился от усталости, от похмелья, от стресса. Голова просто упала на то, что было рядом. Рядом был Саша. Всё. Хочется ударить себя по ебальцу ладонью. «Вот долбаеб. Я устроил сцену при всём классе из-за того, что уставший парень положил голову мне на плечо. Поздравляю. Теперь точно все думают, что между нами что-то есть. Потому что нормальные люди не реагируют так на прикосновения друга». Друга. Смешное слово. Илья ему друг? Или кто? Саша не знает. Он вообще перестал что-либо понимать. Он вспоминает испуганное выражение лица смазливыша, когда его внезапно оттолкнули. Глаза, полные ужаса. В них было не только «что я сделал не так?», но и «ты меня ненавидишь?». На секунду Саше стало стыдно. Александр заходит в комнату. Здесь тишина, только вентиляция гудит. Сразу открывает окна на проветривание, в комнате пахнет сном, потом и вчерашним пивом. Надо бы проветрить, пока их нет. Он садится на кровать, смотрит по сторонам. Что ему может понадобиться в лесу на две ночи? Решает собраться. Не потому что он паникует, а потому что заняться больше нечем. Ну, безусловно, можно взять кофту. Одна на нём. Другая — на Илье. Вот пусть отдаст, сейчас реально нужнее. У кудряшки наверняка своих туева хуча. Ещё можно взять телефон и повербанк. А то будет как в типичных хоррор-фильмах, где жертва не может позвать на помощь либо из-за отсутствия сигнала, либо из-за того, что разрядился телефон. Банальщина. Хотя Саша был бы не против закончить это все где нибудь в лесу. Он кидает в рюкзак зарядку, наушники, пару пачек сухариков, на случай, если походная еда окажется хуже столовской. Вода пол литра. Мало, но хоть что-то. Пачка сигарет — обязательно. И зажигалка. — Всё, — говорит он пустой комнате. — Чем глубже в лес, шкибиди доп доп ес ес. В эту минуту дверь открывается. Входит Илья. Один. Без Сатира и Славы. Видимо, остались в беседке дослушивать про технику безопасности. Он стоит на пороге, смотрит на Сашу. В глазах вина. И страх. Много страха. — Саш, — начинает он, запинаясь. — Я… Прости. Я не специально. Я просто… не удержался. И голова… и вообще… Я не хотел, чтобы… — Забей, — перебивает Саша, не глядя на него. Застёгивает молнию на рюкзаке, проверяет, всё ли на месте. — Я погорячился. — Ты не погорячился, — Илья делает шаг вперёд, потом останавливается. — Я был неправ. Не надо было… ну… спать на людях. — На моём плече, — уточняет Саша сухо. — На твоём плече. Прости. Повисает тишина. Саша наконец поворачивается, смотрит на Илью. Тот стоит, опустив голову, кудри падают на глаза. Он всё ещё в Сашиной кофте, рукава свисают ниже пальцев, и он комкает ткань в кулаках, как ребёнок, который боится, что у него отберут игрушку. Почему он вообще извиняется? Разве не Саша должен извиняться? Разве не он грубо оттолкнул Илью, хотя ничего не произошло? — Илюх, — Саша вздыхает, подходит ближе. Останавливается в шаге. — Слушай сюда. Мне плевать, что там подумают другие. Мне плевать, что ты положил голову мне на плечо. Мне даже, в принципе, плевать на тот… «поцелуй». Но если ты будешь так трястись из-за каждой херни, я реально начну беситься. Саша врёт. Но Илья верит. Смазливыш поднимает глаза. В них снова надежда. — Правда? — Кривда. А теперь давай собирайся. Нам в лес. Будешь там на ходу засыпать — привяжу тебя к дереву, пусть комары едят. — Комары осенью спят. — А я не сплю. И я страшнее комаров. Илья улыбается. — Саш, — зовёт он, когда Саша уже отвернулся к рюкзаку. — М? — О, вы уже тут. А мы вас ищем. Поход подтвердили, выходим через час. Слава уже тащит палатки. — Внезапный Сатир, что зашёл в комнату. Походу техника безопасности уже закончилась. — Какие палатки? — спрашивает Саша. — Синие. — Я про размер. — А, не знаю. Главное, чтобы не розовые. —Я уже чувствую прилив смехуятины, брат. Парни возятся еще немного, собирают вещи, болтают о всяком, но в итоге приходят к мысли, что Илье все таки необходим заряд бодрости. Хоть кудряшка и сопротивляется, пацаны буквально силой вливают в него энергос. Как никак, Саша сказал, что не собирается тащить его на своей спине. Теперь они точно готовы к походу.