От ненависти до тошноты

Их построили по парам. Правда, уже через пять минут строй распался, потому что кому в здравом уме придёт в голову маршировать по лесу осенью, когда можно идти нормально, не изображая из себя роту почётного караула? Учителя махнули рукой — и правильно сделали, потому что угроза бунта в одиннадцатом классе не шуточная. Сами плетутся где-то в начале колонны, периодически оглядываясь и пересчитывая головы. Видимо, надеются, что никто не отстанет и не придётся писать объяснительные родителям: «Ваш ребёнок потерялся в лесу, но мы его почти нашли, честное слово. По частям. В чёрном пакете». Саша идёт чуть сбоку от основной массы. Руки в карманах, греет пальцы. Взгляд под ноги, на тропинку, чтобы не споткнуться о корягу и не целоваться с землёй. Слева — Сатир, который всю дорогу травит байки про приведений, про всяких чудовищ, а Слава ржёт в голосину, потому что у него чувство юмора где-то на уровне детского сада. Справа — пустота. Потому что Илья плетётся где-то сзади, метрах в пяти, и держит дистанцию, как побитая собака, которая боится подходить к хозяину после того, как тот на неё накричал. Но почему-то эта пустота справа раздражает. Час. Или полтора. Саша потерял счёт времени — лес действует на мозг как плохой анестетик: отключает всё лишнее, оставляя только базовые функции: иди, дыши, не упади. Ноги гудят, не то чтобы устали, но ощущение, что они прошли не один километр, а все тридцать. Лес вокруг однообразный: сосны, ёлки, берёзы, куча листьев повсюду, ямы, коряги. Глаз цепляется за каждый изгиб ствола, ища хоть какое-то разнообразие. — Долго ещё? — ворчит Сатир, обращаясь к учителям, но те не слышат или делают вид, что не слышат. Профессиональная глухота — первое качество любого педагога, работающего с подростками. Наконец, лес расступается. Будто невидимая рука раздвинула деревья в стороны. Поляна. Большая. Огромная. С одной стороны — река. Даже воду можно таскать оттуда, если придётся. Если врождённая лень не победит. — Здесь! — командует учительница. — Разбиваем лагерь! Гул голосов. Кто-то радуется, наверное, те, у кого дома нет горячей воды и интернета. Кто-то стонет — нормальные люди. Начинается движ — люди расходятся по поляне, сбрасывают рюкзаки, тянут палатки. Кто-то уже пытается понять как правильно ставить палатку, и проигрывает этой битве с первого раунда. Саша скидывает рюкзак на землю, разминает затёкшие плечи. Осматривается. Место красивое, спокойное. Шелест веток от ветра, свежий воздух. Он даже оценил — чисто эстетически, как оцениваешь картину в музее, прежде чем сказать «и чё тут такого». Погода и правда тёплая, как Сатир и сказал. Аномально тёплая для начала ноября. Градусов пятнадцать-семнадцать точно есть. Но кофты всё равно с собой, потому что ночью, судя по всему, будет пиздецки холодно, и согреваться придётся либо друг другом, либо костром, либо сексом. — Саш, ты с кем ставишь? — подходит Слава. — Мы с Сатиром вдвоём, может, ты к нам? Саша задумывается. С одной стороны, с Сатиром и Славой — надёжно, проверено, никто не будет ныть. С другой... — А Илья сам типа? — спрашивает он как бы между делом. Не потому что переживает, а потому что это логичный вопрос. Саша оборачивается. Илья стоит метрах в десяти, на краю поляны. В руках свёрнутая палатка в чехле. Он смотрит на неё так, будто та сейчас взорвётся. Взгляд сосредоточенный, но не понимающий. — Бля, — вздыхает Саша. — Давайте вместе. Четыре палатки ставить — это долбоебизм. Поставим две большие, и всё. — Логично, — кивает Слава. — Я скажу Сатиру. Саша подходит к Илье. Тот даже не замечает его — весь погружён в созерцание палатки. Инструкция, судя по всему, потерялась ещё на этапе разработки этой палатки, где-то в китайской фабрике, где её шили с садисткими улыбками на лицах. Илья пытается вытащить палатку из чехла, но всё содержимое вываливается на землю — разлетается, путается. — Бой с тенью или игра с самим с собой? — говорит Саша без приветствия. Кивает на палатку. — Ты воюешь с собой или с палаткой? — Я не понимаю, — Илья поднимает на него глаза. Нормальные, не испуганные — просто уставшие. — Что это? Как это делать? — Это палатка вроде, — Саша стебётся, но Илья и не против — привык уже. — Пробовал обращаться к инструкции? — Я... ну... у меня есть инструкция. В телефоне. Я скачал. — Скачал, — Саша хмыкает. Прогресс не стоит на месте. — Покажи. Илья достаёт телефон, тыкает в экран полуразбитого устройства, которое, кажется, живёт дольше, чем его хозяин. Экран загорается, показывает схему — набор палок, дуг, крючков, непонятных петелек. Саша смотрит на это и чувствует, как мозг начинает плавиться, вытекая через уши. — Илюх, это пиздец. — Я знаю, — тихо говорит Илья. — Но я разберусь. Ты иди, ставь с ребятами. Он произносит это таким тоном, что Саша понимает: Илья не прогоняет его. Он предлагает ему выбор. «Ты не обязан мне помогать. Я справлюсь сам. Но если хочешь — оставайся, я буду только рад». В этом есть что-то одновременно и взрослое, и детское. Саша закатывает глаза, вздыхает. Отвратительная ответственность за Илью, что навязалась сегодня ночью, даёт о себе знать. Она сидит где-то под рёбрами, ноет, напоминает: «Ты его принёс. Ты его спас. Теперь он — твоя проблема». — Давай сюда свою инструкцию, — говорит он, хватая чехол с остатками палатки. — Будем разбираться вместе. Илья смотрит на него секунду. Потом кивает, протягивает телефон. Они садятся на корточки прямо на землю. Илья держит телефон, Саша смотрит на схему и пытается понять, какая дуга куда вставляется. Это напоминает сборку мебели, только в концентрированном виде — без нормальных инструментов и с риском, что конструкция рухнет на голову в самый неподходящий момент. — Эта, наверное, в эту, — тыкает пальцем Илья в экран. — Ты уверен? Давай сюда дуги. Палатка оказывается бракованной, судя по всему, все кармашки не на своих местах, молнии заедают, дуги не хотят вставляться в предусмотренные для них отверстия. Илья пытается помочь, но руки у него дрожат, то ли от холода, то ли от нервов, то ли все еще боится Сашу. Скорее всего, коктейль из трёх ингредиентов. — Отойди, — говорит Саша, когда Илья в третий раз путает, какая дуга с какой стороны должна быть. — Я могу... — Завались и отойди. Илья отходит. Садится на землю, обхватывает колени руками, смотрит, как Саша колдует над палаткой. Взгляд не обиженный, скорее усталый и благодарный одновременно. Как у пса, который не понимает, зачем хозяин копается в его будке, но уверен, что это для его же блага. Саша работает быстро. Он никогда не был туристом, его максимум выживания в дикой природе — это найти магазин в незнакомом районе. Но логика — штука полезная. Если дуга не лезет — значит, она не туда. Если полотно натягивается криво — значит, надо ослабить лямки. Через пятнадцать минут палатка стоит. Не идеально, не по инструкции — какой-то колышек торчит под странным углом, а одна из оттяжек явно держится на божьем слове и оптимизме, но стоит. — Готово, — Саша вытирает руки о штаны. — Залазь, проверяй. Илья подходит, заглядывает внутрь. Там — темно, пахнет синтетикой и холодом. Но это крыша над головой. Условная, временная, но лучше, чем ничего. — Спасибо, — говорит Илья тихо. — Саш, реально спасибо. — Не ной. Давай сюда спальники, а то скоро стемнеет и нихуя не увидим. Он идёт к месту, где скинул рюкзак. Откусывает шоколадный батончик, жуёт на ходу, прикидывая, сколько у них времени до вечера. Следующие полчаса — хаотичное движение. Как муравейник, в который пнули ногой. Кто-то ставит палатку — Слава и Сатир, которые спорят, и оба неправы. Кто-то собирает костровище — в центре поляны складывают камни, приносят дрова, которые учителя разрешили нарубить на участке, где не жалко, экологичность, блять. Кто-то просто стоит и смотрит, потому что сил уже нет ни на что. Абсолютный ноль. Катарсис. Саша закидывает в палатку спальник, который им заранее выдали учителя. Потом Илюшин, который оказывается смешного розового цвета. С единорогами, вот лох. — Лошара. — Саша ржёт. — Гей. — Так совпало, — Илья отводит взгляд. — Зато по нему видно, что тёплый. —Единороги тебя будут ночью согревать. Саша фыркает. Он хочет продолжать что-то едкое, например, «а трусы у тебя тоже с радугой?», но зачем-то сдерживается. Просто закидывает спальник внутрь, к своему. Пусть лежит. Розовый, блять. Единороги блять. На поляне разгорается костёр. Не сразу — сначала дым валит, всех въебывает, слёзы от него текут градом, как будто это похороны, а не туристический выезд. Потом огонь разгорается, лижет сухие ветки, трещит и разбрасывает искры. Тепло разливается по поляне неравномерно. Илья стоит у костра, протягивает руки к огню, греет пальцы. Лицо у него красное, то ли от пламени, то ли от того, что всё ещё стесняется Саши. Вероятно, всё вместе. Саша садится на бревно (какое-то бревно нашли, притащили, сделали «лавочку» — уровень комфорта, как в средневековье, только без чумы). Достаёт сигарету, пока учителя кому то помогают, прикуривает. Тянет дым, смотрит на огонь. Думает. Примерно о том, какого хуя он тут оказался, где его нормальная жизнь с диваном и ютубом, и почему он добровольно подписался на это приключение. Лагерь постепенно успокаивается. Тот, кто поставил палатки — сидит у костра. Тот, кто собрал дрова — греет руки. Учителя довольные: всё идёт по плану, никто не потерялся, никто не замёрз, никто не напился. Час до ужина. Мысли в голове перемешиваются с дымом, тоже серые, едкие, без формы. Он почти медитирует, отключается от всего, кроме треска дров и тепла, которое обжигает лицо. И тут подходит учитель. — Так, ребят, — голос громкий, командный — слышно через всю поляну. — Пока светло, надо собрать дровишек на вечер и на завтра. Костёр жрёт много, а тащить дрова из лагеря никто не будет. Саша внутренне стонет. Ментально посылает учителя в далёкое пешее эротическое путешествие — нахуй. Он только начал отогреваться, только расслабился, только начал привыкать к мысли, что ближайшие часы можно просто сидеть и ничего не делать. Но нет. — Разбиваемся на группы, — продолжает тот. — Берёте пакет или мешок, уходите в лес, но не далеко, тут, в метрах десяти, не больше. Собираете палки, сучки, всё, что горит. Через час — вернуться. Не потеряться. «Не потеряться — это оптимистично», — думает Саша. — «Это как сказать утопающему "не тонуть", блять». Группы формируются быстро. Кто-то уходит с учителями, кто-то — сам по себе. Саша оглядывается: Слава, Сатир и Илья стоят рядом. Значит, они в одной четвёрке. Отлично. — Берём этот, — Слава поднимает с земли мусорный пакет — огромный, чёрный, венозн- бля не туда. — Накидаем туда дохера и придём героями. — Герои с мусорным пакетом, — хмыкает Сатир. — Звучит гордо. — Вам лишь бы поржать. — А ты предлагаешь к этому серьёзно относиться? Мы собираем палки в лесу. Это не высадка на Луну. Илья молчит. Стоит чуть в стороне, руки в карманах, капюшон на голове — из него торчат только кончики кудрей и кончик носа. Саша ловит себя на мысли, что этот образ — капюшон, спутанные волосы, испуганные глаза — начинает казаться привычным, даже милым. Привычным, как запах сигарет по утрам. Как чувство, что ты привязан к кому-то, к кому не должен быть привязан. — Илюх, ты с нами? — спрашивает Сатир, заглядывая под капюшон, как под капот старой машины. — Ага, — голос глухой, уставший. — Куда ж я денусь. — Вот и славно. Погнали. Лес встречает их тишиной и холодом. Как только они отходят от поляны метров на пятьдесят, звуки лагеря, чей-то смех, треск костра, лязганье котелков исчезают. Остаётся только хруст веток под ногами и собственное дыхание, которое облаком вырывается изо рта. И тишина. — Собираем всё, что выглядит как палка, — инструктирует Слава на ходу. — Кроме мокрого и зелёного. — Умный какой, — Сатир пинает шишку. — Мы и сами знаем. Саша идёт последним. Оглядывается по сторонам — запоминает дорогу. Высокая сосна с раздвоенной верхушкой. Поваленное дерево, похожее на мост через невидимую реку. Камень, поросший мхом. Навигация на всякий случай. Они разбредаются. Не то чтобы специально — просто глаза ищут дрова, ноги несут туда, где видны ветки. Слава уходит вправо, Сатир — влево. Саша остаётся на импровизированной тропинке, нагибается, поднимает сухую ветку, ломает её пополам, кидает в пакет. Пакет держит Илья. Он просто идёт следом и держит. Молча. Как пёсик. Хвожит хвостиком. — Ты такой полезный , — замечает Саша, когда поднимает четвёртую или пятую ветку. — Что? — Илья моргает, выныривая из своих мыслей. — Может хоть пару веточек соберёшь? — Звучит грубо, Саша понимает это уже когда слова были сказаны. Александр вздыхает. Мог бы и сам тащить пакет, но почему-то не предлагает. Пусть будет занят. Меньше шансов, что уснёт на ходу и впечатается лицом в дерево. Меньше шансов, что начнёт ныть. Меньше шансов, что Саше придётся его утешать. Они углубляются в лес. Пакет постепенно наполняется, сухие палки, щепки, даже пара шишек, Сатир сказал, что шишки горят хорошо, но Саша в этом сомневается — у шишек есть жирная смола, от которой дым идёт такой, что весь лагерь закашляется. Земля здесь не такая утоптанная, как на тропе, — проваливается иногда. — Есть что-то медитативное в этом, — говорит вдруг Илья. — В чём? — В собирании палок. Идёшь, смотришь под ноги, не надо думать. Просто... делаешь. Саша поднимает очередную ветку, осматривает — сухая, хорошая. Кладёт в пакет. Не отвечает. Они идут дальше. Саша поднимает голову — хочет крикнуть Славе, чтобы не уходили далеко, но ни Славы, ни Сатира не видно. Вообще. Ни справа, ни слева. Только лес. Ели, берёзы, сосны, тишина. — Блять, — тихо говорит Саша. Не ругается — констатирует факт. Останавливается. Оглядывается. Никого. — Илюх, — поворачивается он к Илье. — Ты Сатира видел? Как давно? Илья тоже оглядывается. Капюшон поворачивается — из-под него выглядывает лицо, на котором постепенно проступает понимание. Сначала недоумение, потом осознание, потом — страх. — Нет, — голос становится тише. — Я... я думал, они впереди. — Впéрде. Саша делает несколько шагов вперёд, в ту сторону, где в последний раз видел движущуюся фигуру Славы. Ничего. — Пиздец, — констатирует Саша. — Они там, а мы здесь. И где «там» — хер знает. Он оглядывается на свои следы. Тянутся назад, в сторону лагеря — теоретически. Если верить внутреннему компасу, который сейчас врёт как последний навигатор из 90-х. — Саш, — Илья подходит ближе. Пакет с палками медленно сползает из его руки на землю — он даже не замечает, разжимает пальцы, и пакет шлёпается на землю. — Мы... заблудились? В голосе надежда на то, что Саша скажет «нет, ты дурак, мы просто отстали, сейчас догоним». Но Саша не хочет врать. — Похоже на то, — говорит он. — Не паникуй, — добавляет, хотя внутри уже нарастает раздражение. Не на Илью — на ситуацию. На себя. На то, что отвлёкся, засмотрелся на ветки и упустил момент, когда они свернули не туда.Классика жанра: потеряться в двух шагах от дома. И ладно бы он потерялся один, но рядом Илья. — Я не паникую, — голос у Ильи дрожит. — Я просто... я не понимаю где мы.. — Мы в лесу. Саша лезет в карман, достаёт телефон. Экран загорается — связи нет. Вообще. Ноль полосок. Даже «экстренный вызов» и тот сомнительный, как оправдания бывшего. Отлично, столько думал об этом, клал повербанк, заряжал телефон, но все равно все пошло по пизде. — Связи нет, — сообщает он. — У меня тоже, — Илья проверяет свой. — И батарея... тридцать процентов. — Засунь в карман и не трогай. Экономить будем. Иначе останемся без связи и будем как те долбаёбы в хоррорах, которые разрядили телефон, пока смотрели мемы. Илья послушно убирает телефон. Стоит, смотрит на Сашу. В глазах не паника, но что-то близкое. Какая-то смесь доверия и ужаса. Как будто Саша — бог, который может спуститься с небес и указать дорогу. Или просто мудак с сигаретой, который тоже хер знает, куда идти. — И что делаем? — спрашивает он. Тихо. Слишком тихо. «Как всегда, — думает Саша. — Первый день в лесу, а я уже герой фильма «Выживание в дикой природе». Только ведущим меня не позвали, а оператор, судя по всему, ушёл с остальной группой». — Идём обратно, — решает он. — По памяти. Дойдём до места, где мы потеряли Славу и Сатира, а там будет видно. — А если мы не туда пойдём? Если... если мы напутаем? — Илюх. — Что? — Завались и иди за мной. Саша разворачивается и идёт назад. Быстро. Не оглядываясь. Шаг широкий, уверенный — хотя на самом деле уверенности нихера нет. Он просто не может позволить себе показать страх. Не сейчас. Не перед Ильёй. Потому что если он сейчас сломается, то Илья разноется. «Где, блять, Слава? — мысли скачут в голове как блохи на собаке. — Как они могли так тупо потеряться? Ну, собрали палки, ну, разошлись, и чё? И где?» Саша вспоминает, что они вообще-то не в лесу одни. Где-то там, за деревьями их одноклассники. Учителя. Лагерь с палатками и костром. Он просто должен выйти к реке. Или к поляне. Или к чему-то, что можно узнать. Но лес не узнаётся. Он чужой, холодный, враждебный. Каждая сосна выглядит как предыдущая, каждый куст — как сотня других. Это какой-то параллельный лес, ёбаное закулисье. Бэкрумс ебучий. — Саш, — снова Илья. Голос сзади. — Саш, подожди. Саша останавливается. Оборачивается. Илья стоит в пяти шагах, дышит тяжело. Не от усталости — от страха. Губы побелели, пальцы вцепились в край кофты, кудри выбились и торчат в разные стороны. Он похож на одуванчик, который пережил ураган. — Я... я узнаю эти деревья. Мы тут уже были. Смотри — вон та сосна с обломанной верхушкой. Мы её проходили. Минут десять назад. Саша смотрит. Сосна. Ветка обломана — свежий срез, ещё не затянулся корой. И он вспоминает — да, они проходили мимо такой. Он тогда подумал: «Кто-то явно не дружит с деревьями». «Бля», — думает Саша. — «Он прав». — Мы ходим по кругу, — произносит он вслух. Спокойно, хотя внутри всё холодеет. Потому что подумать, что ты заблудился — это одно. Признать вслух — это другое. — Значит... значит, мы заблудились? — Илья снимает капюшон, будто хочет лучше видеть ужас на лице Саши. Кудри растрёпаны. Он выглядит маленьким. Испуганным. Таким, каким Саша не хотел бы его видеть. Не хотел и всё. Не хотел, чтобы Илья пугался. — Заблудились, — соглашается Саша. — Но это не конец света. Лес не бесконечный. Рано или поздно выйдем к реке. Или к дороге. Или к кому-нибудь. Или нас найдут. — А если нет? — голос Ильи срывается. — Если мы... если мы до ночи не найдём дорогу? Температура упадёт, мы замёрзнем... — Илюх, — Саша подходит ближе. Останавливается в шаге. — Ты меня слышишь? — Да... — Илья шмыгает носом. Всхлип сдерживает. Позорно. Потому что мужчины не плачут. — Мы не замёрзнем. У нас есть кофты, есть палатка в лагере, но до лагеря мы дойдём раньше, чем стемнеет. Я не планирую здесь торчать до ночи. У меня нет желания тут ночевать. Поэтому подотри сопли и не ной, бесишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я так решил. Саша смотрит ему в глаза. Твёрдо. Уверенно. С каменным лицом, которое не выражает ничего, кроме «я справлюсь, иди за мной». Илья замирает — видимо, этот взгляд действует на него как якорь. Он перестаёт трястись. Глубоко дышит. — Хорошо, — говорит он. — Что делаем? Саша оглядывается. Листья, деревья, тишина, слышен только шелест крон. — Где река? В лагере она была справа. Значит, если мы выйдем к реке и пойдём вниз по течению— попадём к лагерю. — А если вверх? Я не помню в какую сторону текла река в лагере. — Не будем думать о плохом. Если пойдём вверх — куда нибудь тоже придём. Саша не говорит, что понятия не имеет, где эта чёртова река. И что даже если они найдут ее — не факт, что они поймут, в какую сторону идти. Но говорить это вслух нельзя. Потому что если он сейчас выкажет слабость — Илья сломается окончательно. А Саша не готов его чинить. Не сейчас. Здесь. В лесу, где нет ничего, кроме них и тишины. Кстати о тишине. — Послушай, — говорит Саша. Илья замирает. Прислушивается. Сначала ничего. Потом — далёкий звук. Едва уловимый. Как будто кто-то зовёт? Или это ветер играет с ветками? Или галлюцинации от паники? — Саш, — Илья хватает его за рукав. Пальцы впиваются в ткань кофты. — Кто-то кричит. — Может, это учителя. — А если не они? Если это... если это кто-то другой? — Илюх, в этом лесу нет маньяков. Только мы и наши одноклассники. И учителя. Успокойся. Маньяки сейчас в городе, сидят в тёплых квартирах и смотрят сериалы, и они будут поумнее нас. Саша не говорит, что его тоже передёрнуло от этого звука. Потому что в лесу, в тишине, любой звук кажется угрожающим. Даже если это просто ветка треснула. Но он не может показывать страх. Он должен быть тем, кто ведёт. Тем, кто знает, куда идти. Даже если не знает. Илья должен на него положиться. — Туда, — он кивает в сторону звука. — Идём. Они идут. Ветки хрустят под ногами. Где-то что-то трещит — или птица, или зверь, или просто кора на стволе лопнула. Илья держится ближе — почти вплотную. «Если мы сейчас не выйдем к людям, — думает Саша, — то будем выглядеть как два идиота, которые заблудились в двух шагах от лагеря. И это будет лучший повод для шуток на ближайший год. "Помните, как вы заблудились, пока палки собирали?" Да, помню. Весёлое было время». Он надеется, что так и есть. Что лагерь — где-то рядом. Что они просто прошли мимо, свернули не туда, и сейчас, через пару минут, выйдут на поляну. Но лес не расступается. Деревья стоят плотно. Звук — тот, далёкий, — то приближается, то удаляется, как будто кто-то ходит кругами, как и они. «Нас ищут? — думает Саша. — Или мы просто слышим эхо? Или это моя паранойя играет со мной злую шутку?» Он не знает. Он вообще ничего не знает. И это бесит больше всего. Они идут дальше. Время тянется. Саша пытается сохранять спокойствие, но внутри разгорается злость — на лес, на учителей, на себя. На Илью, который шёл сзади и не заметил, что они оторвались от группы. Хотя, если честно, он сам не заметил. — Саш, — Илья дёргает за рукав. Останавливается. — Смотри. Саша смотрит. Впереди — просвет. Небо. Много неба. Деревья расступаются. — Река, — выдыхает Илья. И в голосе — облегчение пополам с надеждой. — Мы вышли к реке. Саша всматривается. Да, река. Вода течёт медленно, лениво, как будто ей тоже похер на их проблемы. Но лагеря не видно. Ни палаток, ни дыма, ни людей. Только лес, река и они. — Пол дела сделано, — медленно говорит Саша. — Лагерь выше по течению. Или ниже. Я хер знает. Илья смотрит на него. В глазах надежда умирает, уступая место страху. — Но мы нашли реку, — говорит он. — Это уже что-то. — Ага, — Саша кивает. — Что-то. Он смотрит вдоль реки. Налево — берег теряется за поворотом, уходит в неизвестность. Направо — такой же лес, тишина. Ни одного признака жизни. Только вода и ветер. — Что делаем? — Илья снова спрашивает. И снова его голос как у ребёнка, который потерял маму в торговом центре и теперь просит помощи у первого встречного. Саша молчит секунду. Потом достаёт сигарету. Прикуривает дрожащими руками, хотя виду не подаёт. Тянет дым. Думает. «Если пойдём налево — упрёмся в неведомую хуйню. Если направо — тоже. Но река — это ориентир. Рано или поздно вдоль реки кто-то будет. Или лагерь. Или хотя бы намёки». — Идём направо, по течению, — решает он. — Рано или поздно увидим лагерь. Или людей. Или дым от костра. У них же костёр, они его не потушат, потому что не идиоты. Увидим хоть что нибудь. — А если не увидим? — Илюх. Блядь. Прекрати. Илья замолкает. Опускает голову, кудри падают на глаза. — Извини. Я просто... боюсь. — Заебал. - Саша злился, потому что сам боялся. — Ты можешь не ныть хоть раз в жизни? Саша смотрит на него. На кудри, на замёрзшие ресницы, на съехавший капюшон. На тонкие пальцы, которые вцепились в край кофты. На розовые щёки и дрожащие губы. Он выглядит как персонаж из дорамы, которую Саша никогда бы не стал смотреть. Илья сглатывает страх, по крайней мере пытается. Они идут вдоль реки. Медленно, осторожно. Саша впереди, Илья за ним. Лес справа, вода слева. Саша идёт и думает: «Какого хуя я ввязался в это? Какого хуя я не послал всё нахуй и не остался в лагере? Сидел бы сейчас у костра, курил, ничего бы не делал. Но нет. Я — герой. Я спасаю кудрявого придурка. Это теперь моя жизнь походу». Но ответа нет. Они шли ещё минут сорок. А может десять. Уже начало темнеть. Небо из серого превратилось в тёмно-синюю тряпку, звёзды проклюнулись, как прыщи на лице подростка. Илья старался не ныть, старался ничего не говорить, как сказал Саша, но бедняга уже не выдерживал. Деревья вокруг превращались в монстров, в призраков, что были готовы в любой момент схватить. Илья схватил Сашу за рукав — резко, судорожно, вцепился мёртвой хваткой. Саша только хотел на него накричать, что-то грубое сказать, типа «отвали, не ной, придурок», но увидел красные глаза бедняги. Илья сжимал тонкими пальцами рукав кофты Саши так, будто от этого зависела его жизнь. — С-саш... Саша, мне страшно... Саша открывает рот, чтобы рявкнуть что-то в духе «прекрати ныть» или «сам виноват, что увязался», но слова застревают в горле. Потому что Илья на него смотрит. «Он боится, — думает Саша. — Он реально, блять, боится. И это не фальш. Не попытка привлечь внимание. Ему реально страшно». Красные глаза от слёз, которые Илюша сдерживает, и от холода, который щиплет веки. Кудри выбились из-под капюшона. Губы — белые, тонкие, дрожат. Пальцы, вцепившиеся в рукав Сашиной кофты, — тонкие, почти прозрачные, с красными суставами. Илья не плачет. Он держится из последних сил, но страх уже выедает его изнутри, и видно это по всему — по ссутуленным плечам, по тому, как он сжимается, будто хочет стать меньше, незаметнее, чтобы лес его проглотил и выплюнул обратно в лагерь. — С-саш... — голос срывается. Не от холода. От отчаяния. — Саша, мне страшно. И Саша... Саша ломается. Не так, как ломается Илья — в панике, в слезах, в мольбе. А по-своему. Где-то там, под рёбрами, где спрятана та самая хвалёная «всем похуй» броня, что-то даёт трещину. Разлетается на куски, как лёд под ногами. «Ну зачем, — думает Саша. — Ну зачем ты это говоришь? Я же не могу. Я же не умею. Я же... Зачем ты лезешь в мою броню, блять? Зачем ты её так пробиваешь...» Но он не может оставить это просто так, потому что он не мудак. Саша делает шаг вперёд. Не думая. Не анализируя. Просто на автомате, который включился где-то глубоко под слоями усталости и цинизма. Обхватывает Илью за плечи — сначала неуверенно, как будто проверяет, не отскочит ли тот, как отскочил он сам пару тройку часов назад в беседке. Проверяет, не посчитает ли Илья это за слабость. Но Илья не отскакивает. Наоборот — он вжимается в Сашу так, будто тот единственное тёплое место в этом замёрзшем мире. Вжимается, как будто хочет слиться с ним в одно целое, стать частью Сашиной кофты, частью его дыма, частью его злости. «Тепло, — думает Саша. — Он холодный, как лёд.» —Походу не работают твои единороги. Холодный весь. Он прижимает Илью крепче. Одну руку кладёт на лопатки, вторую — зарывает в кудри под капюшоном. Как тогда было на кухне, только наоборот. Илья вздрагивает, потом замирает, выдыхает. Долго, с хрипом, как будто всю дорогу не дышал, а только сейчас разрешил себе вдохнуть. — Всё, — Саша говорит негромко. Даже не командует — просто констатирует факт. — Я здесь. Не ной. — Я и не ною, — глухо, носом в Сашину грудь. — Дыши. Илья фыркает. Мокро. Нервно. Они стоят так пару минут. Лес молчит — уважает момент. Река течёт где-то рядом — слышно, как вода возится, бьётся о камни. Саша чувствует, как Илья постепенно перестаёт дрожать. Тело расслабляется — тяжелеет, прижимается доверчиво, как кот, который наконец нашёл хозяина и больше не боится грозы. Даже урчать начинает — нет, показалось. «Интересно, — проскальзывает мысль. — Он всегда такой? Такой... доверчивый? Ведомый? Или это только сейчас, когда страшно и холодно, он позволяет себе быть слабым? И что будет, когда мы вернёмся в лагерь? Он снова начнёт избегать моего взгляда? Бояться меня? Пойдет ли он к Кокошке?» — Саш, — шепчет Илья. — М? — Мы выберемся? Не «выйдем», а «выберемся». Как из плена. Как из западни. Как из ада. В этом слове — и страх, и вера. И какая-то надежда на то, что всё будет хорошо. Или хотя бы не плохо. — Выберемся, — отвечает Саша. — Куда мы денемся. В лесу не застревают. — Ты не врёшь? — Я не вру. Это почти правда. Саша врёт, когда это выгодно, когда это спасает от лишних вопросов. Но сейчас он не врёт. Потому что умирать в лесу, в компании смазливыша — не самая лучшая перспектива. Даже для него. Илья отстраняется — не полностью, на полшага, чтобы видеть лицо. Глаза всё ещё красные, влажные, но в них уже не отчаяние. Что-то другое. Какая-то странная смесь надежды и... благодарности? Саша не умеет читать чужие эмоции, он вообще не умеет в эту душевную херню. Для него все чувства делятся на «похуй» и «не похуй». Илья сейчас — явно из второй категории, что само по себе очевидно. Это же Илья. «Не надо, — хочет сказать Саша. — Не надо на меня так смотреть. Я обычный мудак. Я не герой. Я просто иду впереди, потому что так надо, а если я пойду сзади, ты начнёшь ныть и откажешься идти первым. Всё. Просто так удобнее». И тут он врёт. Но он молчит. Потому что понимает — если сейчас оттолкнёт Илью, тот сломается окончательно. — Идти можешь? — спрашивает Саша. — Могу. Илья почти улыбается — уголки губ дёргаются вверх, криво, неуверенно, как у человека, который разучился это делать. — Тогда пошли. Я уже конкретно заебался. Он отпускает Илью. Оборачивается — и снова видит тот же чёртов лес. Сосны, ели. Река справа, чернеющая вода. Темнеет. Небо из серого становится тёмно-синим, почти чернильным, и звёзды уже проступают — едва-едва, первые, самые смелые. Как будто они тоже хотят посмотреть, чем кончится этот цирк, но еще достаточно светло. «Идём вдоль реки, — думает Саша. — Рано или поздно увидим свет. Костер. Фонарик. Хоть что-то. Учителя должны были хватиться. Если они нас не хватились — они идиоты. А это возможно, потому что они работают в школе». Он делает шаг и чувствует, как рука Ильи снова находит его рукав. Цепляется. Пальцы всё ещё холодные, но уже не дрожат так сильно. Саша не стряхивает. Позволяет. И они идут дальше, двое в зимнем лесу, который становится всё темнее. Шаг за шагом. Пакет с палками давно брошен где-то там, за спиной, потому что не до дров сейчас. Не до костра, которого нет. Не до геройства. Просто идти. Просто не замёрзнуть. Просто не дать этому кудрявому идиоту сломаться окончательно. — Саш, — Илья снова. Уже тише. — Чего? — Расскажи какую нибудь смешную историю. — Что? — Ну... я не знаю. Чтобы не страшно было. Саша закатывает глаза. Даже в темноте видно — жест такой выразительный, что его можно использовать как фонарик. — Не хочу. — Я знаю. — Тогда нахуя? — Чтобы я думал о твоей истории, вместо того, чтобы думать о том, что мы тут навсегда. Саша вздыхает. Долго, тяжело, с паром, который вырывается изо рта и тает в холодном воздухе. — Мне лет шесть было, наверное. Или семь. Я с бабушкой жил тогда, лето было. Дом у бабушки в деревне. Илья хмыкает, но не перебивает. — И бабушка завела куриц. Ну, типа, яйца свои, мясо своё, всё такое. И был среди них петух. Пиздец просто, а не петух. Звали его Боря. Он меня терпеть не мог. — Петух? — Илья явно сомневается, куда клонит Саша. — Петух, блять, Боря. Огромный, рыжий, с дурацким гребешком набекрень. И у него была мечта — меня заклевать. Серьёзно. Каждый раз, когда я выходил во двор, Боря уже стоял в центре, смотрел на меня своим поганым глазом и такой: «Ну, иди сюда, сучонок». Илья смеётся. Тихо, но искренне. — Я не умел с ними обращаться, мне шесть лет. Я его боюсь, он это чувствует и бесится ещё больше. Бегает за мной по двору, крыльями хлопает, клюв — вот такой — Саша показывает размеры — сантиметров пять, не меньше. В детстве всё кажется больше. — Однажды он меня всё-таки догнал — клюнул в икру. Больно было. — Бедный Саша, — Илья щурится, улыбается во весь рот. — А бабушка? — А что бабушка? Бабушка говорит: «Шура, ты мужик, ты должен его перебороть. Покажи ему, кто здесь хозяин». — Шура? — Не люблю этот вариант своего имени, родители так говорили, только когда меня за идиота считали. Я его ненавижу до сих пор, но бабушке не перечил. Короче, она меня «подготовила». На следующий день дала мне швабру и сказала: «Иди, Борю вразуми. Не клювом, а головой думать заставь». Саша замолкает на секунду. Думает. Вспоминает. — Выхожу я на двор. Швабра в руках дрожит, я сам дрожу, но иду. Боря стоит у курятника, такой важный, как будто он тут царь и бог. Видит меня — нахохлился, пошёл в атаку. А у меня план — я шваброй, если что. Я не собирался его бить, я просто думал, что если между нами будет швабра, он до меня не доберётся. — Это логично, — серьёзно кивает Илья. — Логично? — Саша усмехается. Илья вроде и правда отвлёкся от своего страха— Илья, ему нахуй эта швабра была не нужна. Он прыгнул. Прямо на швабру. И смотрит на меня. И такой: «Ну что, Шура, схавал?» Илья не выдерживает — смеётся в голос. Громко, заливисто. — Тсс, — Саша шипит, но сам еле сдерживает улыбку. — А что дальше? — Илья вытирает глаза рукавом кофты. — Ты его скинул? — Скинул. Швабру в сторону, он отлетел, но не успокоился. Ещё полчаса мы бегали по двору, я от него, он за мной. В итоге я залез на сарай и сидел там, пока бабушка не вышла. Она посмотрела на меня на крыше, на Борю внизу, вздохнула и говорит: «Шура, ты проиграл петуху». Говорит, позор на всю деревню, внук боится курицу. — Это был петух, — поправляет Илья, всё ещё смеясь. — Какая разница. Петух — та же курица, только с ментальными проблемами. Илья утирает слёзы — реальные слёзы, от смеха. Смотрит на Сашу с каким-то новым выражением, как будто увидел его впервые. Не хмурого токсичного Сашку, который всем говорит «похуй», а того самого Шуру, который в шесть лет проиграл петуху и сидел на сарае. Саша делает несколько шагов, смотрит вперёд — темнота сгущается, но где-то вдали... ему кажется, или там мерцает что-то? Слабое, оранжевое, неуверенное, как свечка на ветру. — Смотри, — Саша тыкает рукой вперёд. — Илюх, смотри. Илья щурится. Молчит секунду. Потом выдыхает — шумно, резко, с каким-то всхлипом, похожим на смех и плач одновременно. — Это костёр. — Ага. — Это наш костёр? — Не знаю. Но это огонь. А огонь — значит, люди. Или пожар. Но в лесу пожар — это плохо, так что будем надеяться на людей. Они идут быстрее. Илья уже не держится за рукав — он бежит. Спотыкается, проваливается, но бежит. Саша за ним идет быстрым шагом, с видом «всё, я выгулял его, забирайте». Огонь становится ближе. Ярче. Уже видно не просто свет, а танцующие языки пламени. И уже слышны голоса — далёкие, но узнаваемые. Кто-то кричит. Кто-то ругается матом, не выбирая выражений. Кто-то зовёт по именам. — САША! ИЛЬЯ! БЛЯТЬ, ГДЕ ВЫ? Это Слава. Орёт, не стесняется в выражениях. Как родной. Илья вылетает на поляну — ту самую, с которой они начинали. Палатки, люди, костёр, дым. Кто-то сидит у огня с кружкой чая, кто-то мечется по краю, как угорелый, кто-то просто стоит и смотрит на них с открытыми ртами. Картина маслом: «Возвращение сбежавших пленных». Учительница подбегает первой. Лицо красное, злое, но глаза — испуганные. Она выглядит так, будто сама только что вернулась из леса, где её преследовал медведь. — Где вас носило?! Два часа! Мы уже поисковую группу собирали! Я звонила директору, он сказал, что если вы не найдётесь, он вызовет МЧС! — Заблудились, — говорит Саша коротко. И добавляет, потому что надо: — Не специально. — Живы? Целы? — Живы, — Саша кивает на Илью, который стоит рядом, тяжело дышит, улыбается — нет, лыбится, как последний дурак, потому что они вышли. — Вон его проверьте. Он замёрз больше. — Я не замёрз, — Илья всё ещё улыбается. Слава сгребает их обоих в охапку — руки длинные, сильные, обнимает сразу двух, прижимает к себе, как будто они дети, а он заботливая мамаша. Сатир прибегает следом, хватает Илью за плечи, трясёт, как грушу, приговаривая: «Ты идиот, ты идиот, я тебя убью, если ты ещё раз пропадёшь». Удивительно, как за такое короткое время и Илья стал их другом. Голос у него дрожит. Саша только чуть отмахивается, но чувствует — внутри разливается что-то тёплое. Не от костра. От этого всего. От того, что он не один. От того, что его ищут. От того, что, оказывается, кому-то не всё равно. «Сентиментальная хуйня, — ругает он себя мысленно. — Расслабься. Тебя просто не хотели тащить в полицию и писать объяснительные. Это не забота, это экономия времени». Но почему-то на душе становится легче. Он идёт к костру, садится на бревно, протягивает руки к огню. Смотрит, как Илью ведут к палатке — закутывают в плед, суют в руки кружку с чаем. Илья послушный, как ребёнок, только хнычет — «я сам, я сам, не надо» — и пытается вырваться, но сил нет. Саша улыбается краем губ. Смотрит на звёзды, которые теперь видны отлично — потому что облака разошлись, будто специально, будто хотели посмотреть, чем кончится этот цирк. А где-то внутри, после такой трещине на броне, Саша вспоминает заливистый смех Ильи. Его улыбку, глаза, что словно светились. Но Саша заталкивает это обратно, делает вид, что ему похуй. Потому что так проще. Потому что так правильно. Потому что если начать в этом разбираться — можно нырнуть в такие дебри, из которых не выберешься до конца жизни. А у него ещё две ночи в лесу. И один рыжий кудрявый идиот, который спит с ним в одной палатке. Похуй. Совсем похуй. Почти. Себя не обманешь.