От ненависти до тошноты

Утро начинается с того, что Саша открывает глаза и сначала не понимает, где находится. Это привычное ощущение потерянности и дезориентации преследует его каждое утро, но сегодня оно особенное. Своя комната. Своя кровать. Рядом лежит тёплое тело, кудри разметались по подушке, веснушки бледные в утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы. Илья спит здесь расслабленный, тихий, с припухшими губами и следами засосов на шее. Которые вчера поставил Саша. Которые он видел, когда целовал, когда кусал, когда оставлял свои отметины. Саша смотрит на него долго. Минуту. Пять. Десять. Смотрит на кудри, разметавшиеся по наволочке, на длинные ресницы, которые иногда подрагивают — Илье что-то снится. На губы, чуть приоткрытые, влажные. На засосы — фиолетовые, ещё свежие, как клеймо. «Мой», — думает Саша. Улыбается. Он обнимает Илью настолько осторожно, насколько это вообще возможно. Не хочет будить. Притягивает к себе, вдыхает запах чего-то сладкого, чего-то тёплого. Илья мычит во сне, прижимается ближе, что-то бормочет неразборчивое. Саша целует его в макушку очень нежно, почти благоговейно. В засосы, проводит губами по шее, чувствует, как Илья вздрагивает во сне, но не просыпается. «Ты мой, — думает Саша. — Мой дурак. Мой кудрявый придурок. Моё всё». Потом он медленно, по миллиметру, вылезает из-под одеяла. Ноги касаются холодного пола, а по телу бегут мурашки. Саша идёт на кухню, стараясь не шуметь. Достаёт сковородку, яйца, масло. Всё как учил Илья — потихоньку, не спеша . Сковородка шипит, масло трещит. Саша переворачивает яичницу, получается не идеально, но съедобно. Заваривает чай. Находит в холодильнике сыр, хлеб, масло. Делает бутерброды, уже получается лучше, чем в прошлый раз. Руки не дрожат. Внутри все спокойно. Так спокойно не было никогда. Или было, но так давно, что он забыл. Илья выходит из комнаты сонный, трёт глаза. Улыбается той самой улыбкой, от которой у Саши всё переворачивается. — Доброе утро, — Илья зевает, садится за стол. — Утро, — Саша ставит перед ним тарелку. — Ешь. — Ты приготовил? — А похоже, что кто-то другой? Илья смотрит на яичницу, на бутерброды, на чай. Смотрит на Сашу очень долго, пристально, с каким-то странным выражением. Потом улыбается шире, теплее. — Ты лучший, — говорит он. — Давай кушай, — Саша отворачивается, но внутри разливается тепло, которое с каждым днем становится роднее и роднее. Они завтракают вместе. Болтают ни о чём. Илья смеётся, мажет масло на хлеб, иногда зевает. Это были самые лучшие каникулы в его жизни. Но Илье уже совсем скоро надо идти. Как никак, завтра в школу. Рыжик собирается нехотя и медленно, как будто надеется, что если затянуть, то время остановится. Натягивает джинсы, футболку, кофту. Кладет телефон в карман, закидывает рюкзак на плечо. Подходит к Саше, целует в щёку. — Позвони мне, — говорит он. — Позвоню, — Саша кивает. — Не забудь. — Не забуду. Дверь закрывается. Илья уходит. Саша остаётся один. И тут его накрывает. Медленно. Неотвратимо. Как цунами, которое надвигается из открытого моря, и ты видишь его, но не можешь убежать, потому что ноги приросли к земле, а сердце колотится где-то в горле, и дышать нечем. Саша стоит посреди коридора, смотрит на закрытую дверь. Сначала он чувствует только тепло, в том месте, куда Илья его поцеловал. Потом — пустоту. Потом — ужас. Тяжёлый, липкий, какой-то животный ужас, который поднимается из желудка, сжимает горло, застилает глаза. Саша облакачивается на стену, ладонь упирается в холодные обои, пальцы дрожат. «Ты это сделал, — шепчет внутренний голос. — Ты это сделал. Ты трахнул мальчика. Ему семнадцать. Ему нет восемнадцати. Ты — мудак, который воспользовался...» «Но он сам начал, — Саша пытается противиться сам себе. — Сам попросил» «А ты животное что ли? Набросился. У тебя должно быть хоть какое-то самообладание. Он был пьян». «Совсем немного». «Но был». «Он был в сознании» «Был ли? Ты уверен? Ты спрашивал? Ты слышал, как он говорит «нет»? Может, он не хотел. Может, он боялся отказать. Может, он просто...» «Хватит!» Голос не затыкается. Он продолжает. Он всегда продолжает. Он живёт в Сашиной голове с тех пор, как Саша себя помнит, сначала шептал отцовскими словами, потом стал самостоятельным, обрёл своё лицо, свой голос. Голос, который говорит только правду. «Ты — ебырь, — продолжает голос. — Ты — такой же, как твой отец. Илья — это просто игрушка для тебя. Способ почувствовать себя мужчиной. Способ забыть, какой ты никчёмный». «Я не брошу». «Ты уже хочешь сбежать. Ты всегда хочешь сбежать, когда становится слишком реально. Когда чувства становятся слишком сильными. Когда ты понимаешь, что можешь сделать больно». «Я не сделаю ему больно» «Уже сделал». Саша замирает. Смотрит на свои руки. Те самые руки, которые вчера трогали Илью, гладили его спину, живот, бёдра. Сжимает их в кулаки — костяшки белеют. Разжимает. «Ты сделал ему больно, — шепчет голос. — Может, не физически. Но ты сделал. Потому что ты — это ты. А ты — это боль. Ты не умеешь иначе». «Я умею» «Когда? Когда ты умел? Покажи мне хоть один раз, когда ты не сделал кому-то больно. Отцу? Матери? Одноклассникам? Илье?» Саша закрывает глаза. Прислоняется затылком к стене. Дышит часто, дышит тяжело. «Илья достоин большего, — шепчет голос. — Не такого ублюдка, который трахает его. Не такого, кто не умеет говорить о чувствах. Не такого, кто при первой же проблеме бежит и прячется». «Я не прячусь». «Ты уже спрятался. Ты стоишь здесь, один, и боишься. Боишься выйти. Боишься позвонить. Боишься признаться». «В чём признаться?» «Что ты его любишь. Что он тебе нужен. Что ты без него — никто». Саша открывает глаза. Смотрит на дверь, туда, где скрылся Илья. Пусто. «Но ты не признаешься, — продолжает голос. — Потому что признаться — значит стать уязвимым. А ты не умеешь быть уязвимым. Ты умеешь только бить и защищаться». «Я не бью!» «А завтра? Что ты сделаешь в школе, когда увидишь его? Подойдёшь? Обнимешь? Или сделаешь вид, что ничего не было?» Саша молчит. Потому что знает ответ. И этот ответ — его приговор. Он стоит посреди коридора, смотрит на закрытую дверь, и чувствует, как ноги подкашиваются. Садится на пол, прислонившись спиной к стене. «Ты — преступник, — шепчет голос. — По закону ты совратил несовершеннолетнего. Тебя могут посадить. Илья напишет заявление, и тебя посадят. И правильно сделают». «Илюша не напишет». «Ты уверен? Ты уверен, что он не напишет, когда поймёт, что ты его использовал? Когда поймёт, что ты — кусок дерьма, который только и умеет, что брать?» «Я. НЕ. ИСПОЛЬЗОВАЛ» Саша сжимает голову руками. Пальцы впиваются в волосы. «Ты — монстр, — продолжает голос. — Ты всегда им был. Просто раньше ты бил других, а теперь ты бьёшь его. Не кулаками, а словами, молчанием, отстранением. Ты делаешь ему больнее, чем если бы просто ударил. Потому что он любит тебя. А ты... ты даже не знаешь, что такое любовь». «Я знаю.» «Нет, не знаешь. Если бы знал — ты бы никогда не сбегал. Если бы знал — ты бы не боялся. Если бы знал — ты бы не сравнивал себя с отцом. Потому что ты — такой же. Вылитый. Копия. Только он бьёт мать, а ты бьёшь Илью. По-другому, но бьёшь». Саша закрывает лицо руками. Он боится себя. Боится, что он — это не исключение, а закономерность. Что он и правда копия отца. Что он никогда не сможет быть нормальным. Что он разрушит всё, к чему прикоснётся. Боится, что сделает Илье больно. Он сидит на полу неизвестно сколько. Минуты, часы, это не имеет смысла. Солнце поднимается выше, светит в окно, освещает пылинки в воздухе.

***

На следующий день в школе Саша старается избегать Илью. Это не стратегия, это — инстинкт. Зверь, который зализывает раны в тёмной норе, подальше от света, подальше от других, подальше от того, кто может причинить ещё больше боли. Или от того, кому Саша может причинить боль. Он уже не разбирается. Он не смотрит в его сторону, не подходит, не заговаривает. На переменах — в другой конец коридора, в другой конец столовой, за другим столом. Забивается в угол, делает вид, что читает что-то в телефоне. На уроках не оборачивается, даже когда чувствует на себе взгляд. Тяжёлый, вопросительный, умоляющий. Взгляд, от которого у Саши немеют пальцы и перехватывает дыхание. Он знает, что делает больно. Знает, что каждое его «не замечаю» — как пощёчина для Ильи. Каждый его разворот в другую сторону — как удар. Но он не может иначе. Не может смотреть в эти глаза. Потому что если посмотрит — сломается. Илья пытается поймать его взгляд, но не может. Пытается заговорить — Саша уходит, резко, как будто его зовут не по имени, а клеймят раскалённым железом. Пишет в телеграме — Саша не отвечает. Не открывает даже. Смотрит на уведомление — «Пидрилка: Саш, ты где?», «Пидрилка: Саша, ответь, пожалуйста», «Пидрилка: Что случилось? Я что-то сделал не так?» — и смахивает. Не отвечая. — Саш, ты чего? — в какой-то момент спрашивает Сатир, когда они стоят у окна. — Всё норм, — Саша смотрит в пол, на своё отражение в грязном стекле. — Ты на Илью даже не смотришь, — Сатир не отстаёт. — А он на тебя пялит как побитый пёс. Что случилось? — Всё нормально. — Саня, блять, ты меня пугаешь, — Сатир кладёт руку ему на плечо. Саша дёргается, прикосновение обжигает, как электричество. — Ты вчера с ним был? Что-то произошло? — Ничего не произошло, — Саша отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону. — Просто... я не могу сейчас. — Не можешь что? — Быть рядом. Саша уходит. Быстро, почти бегом, не оглядываясь. Сатир остаётся у окна, смотрит ему вслед. Слава подходит, спрашивает: «Чё он?» Сатир пожимает плечами: «Не знаю, но что-то серьёзное». Илья ходит сам не свой. Красный, с опухшими глазами, видно, что плакал. Ночью, когда Саша пол дня игнорировал, или сейчас, на перемене — не важно, важно, что слёзы были. С дрожащими губами, которые он всё время закусывает, чтобы не расплакаться снова. С руками, которые не знают, куда деться, то в карманы, то скрестить на груди, то сцепить в замок. После последнего урока Илья настигает Сашу во дворе. Схватывает Сашу за руку, сильно, вцепившись, как в последнюю надежду. Его руки дрожат. — Саша, стой! Нам нужно поговорить! Саша пытается вырваться, но не получается. Илья держит мёртвой хваткой. — Отпусти, — голос Саши слишком глухой,слишком чужой, не свой. Он сам пугается. — Нет! Ты будешь меня слушать! Эмоции, накопившиеся за день, за все время, вырываются наружу как гной из раны. Илья начинает кричать. Негромко, чтобы никто не услышал, но так, что у Саши сердце пропускает удар. — Что с тобой происходит, а?! Ты меня бесишь! Ты — сплошные эмоциональные качели! То ты меня обнимаешь, целуешь, говоришь, что я твой! То ты отворачиваешься, не разговариваешь, делаешь вид, что меня не существует! Из-за тебя я чувствую себя дерьмово! Каждый раз, когда ты отдаляешься, я думаю, что сделал что-то не так! Я думаю, что ты меня больше не любишь! Я не могу так больше, Саша! Я не могу гадать, что у тебя в голове! Я не экстрасенс! Саша слушает. Стоит и слушает, как под ногами хрустит снег, как где-то далеко сигналит машина, как Илья срывает голос. Сердце колотится где-то в горле, в ушах, в висках, как бешеный зверь в клетке. Он делает вид, что не понимает, о чём речь. Единственный способ защиты — притвориться, что ничего не было. Что вчерашнего не существовало. Что они просто друзья, которые поссорились из-за ерунды. Что Илья — не его парень. Что Саша — не тот, кто сделал ему больно. — Я не понимаю, о чём ты, — голос дрогнул. Илья смотрит на него. В глазах не только боль, обида и злость, но и разочарование. Разочарование, которое Саша видел в глазах матери, когда она поняла, что отец не изменится. То самое, которое он боялся увидеть в Илюшиных глазах. — Ой, правда!? Будешь делать вид, что ничего не произошло!? — Илья почти смеётся. — Конечно, Илья же добренький, он схавает всё это говно, как всегда! Привык уже! Всегда всё хавает, потому что любит тебя, потому что думает, что ты изменишься! А ты не меняешься! Ты просто... просто... — Завали ебало! — Саша не выдерживает, срывается. — Я сам разберусь, что мне делать! Не тебе меня учить! Он толкает Илью к стене школьного здания. Не сильно, машинально, как бывало раньше, когда он не умел сдерживаться. Старая привычка, мышечная память. Когда страшно, когда больно, когда теряешь контроль — толкни, чтобы отодвинуть угрозу, чтобы защититься, чтобы никто не увидел, как ты дрожишь. Илья ударяется затылком, не больно, но в глазах вспыхивают слёзы. Он не вскрикивает, только закусывает губу, сжимает кулаки. На губе выступает кровь. — Ты хоть знаешь, насколько больно ты мне делаешь?! — голос Ильи срывается на крик, на всхлип. — Ты хоть раз задумывался о моих чувствах?! Ты кидаешь меня то в огонь, то в холод! Я никогда не понимаю, что от тебя ждать! Сегодня ты меня любишь, завтра — ненавидишь! Сегодня я твой парень, завтра — пустое место! — ЗАТКНИСЬ! — Саша почти кричит, чувствует, как рвутся связки, как горло горит. — Я не просил тебя общаться со мной! Ты сам лез, сам пытался со мной разговаривать! Я отталкивал тебя как мог! Но ты, упёртый баран, нихуя меня не слушал, блять! В порыве гнева Саша замахивается. Старая привычка, так он пугал людей, так он показывал, что не стоит с ним связываться. Рука взлетает вверх, готовая обрушиться. Пальцы сжаты в кулак. Но он не собирается бить. Не должен. Не хочет. Он просто... не знает, как ещё показать, что ему больно. Что ему страшно. Что он не справляется. Что он — маленький испуганный мальчик, который боится, что его бросят. Который боится, что он ничтожество. Который боится, что Илья — единственное хорошее в его жизни, и он это разрушит. Илья не отворачивается. Смотрит на его занесённую руку и не отворачивается. — Ну давай! Ну! Въеби мне, давай! — кричит он. — Ты же можешь решать проблемы только кулаками! Никак не разговорами! Если бы ты хоть немного разговаривал, половины твоих проблем не было бы! Илья смотрит на него, в глаза, не отводя взгляда. Смотрит так, будто хочет заглянуть в душу, вытащить оттуда всё, что Саша прячет за маской злости и цинизма. — Ты такой же, как твой отец! Тишина. Илья уже отводит взгляд. Всхлипывает, вытирает нос рукавом. Хочет уйти, развернуться, убежать, спрятаться от этого всего. От Саши. От себя. От правды. Саша не думает. Не хочет думать. Не может думать. Он просто бьёт. Не сильно, так, чисто символически, пощёчину. Так, чтобы стало тихо. Так, чтобы Илья замолчал. Так, чтобы боль перекрыла слова. Так, чтобы Илья перестал смотреть на него этими глазами полными боли и любви. Пощёчина звучит как выстрел. Эхо разносится по двору, по стенам школы, по небу. Илья замирает. Поджимает губы. В глазах боль. Настоящая, не притворная. Не та, которую можно вылечить таблеткой или забыть за сном. Одна слеза скатывается по щеке. Потом вторая. Потом третья. Илья сдерживается из последних сил, его губы дрожат, подбородок дрожит, плечи дрожат. Но слёзы текут сами. Он молчит, но молчание звучит громко, тяжело, как будто внутри разрывается что-то, что нельзя склеить. — Илья, — Саша опускает руку. — Я... Илья всхлипывает. Разворачивается. Убегает. Быстро, как умеет, топая, спотыкаясь, почти падая. Кудри развеваются на ветру, рюкзак подпрыгивает на спине. — Илья! — Саша кричит ему вслед. — Илья, стой! Поздно. Илья уже за углом. Его кудри исчезают, шаги затихают, растворяются в шуме города. Саша стоит на месте, смотрит на пустую улицу, на то место, где секунду назад был Илья. Смотрит на свою руку, которая ударила. Сжимает её в кулак. «Ты такой же, как твой отец», — звучит в голове. Зацикливается, как сломанная пластинка, как приговор, как клеймо. Саша прислоняется к стене, сползает по ней вниз. Садится на корточки, смотрит в пол на снег, на грязь. Мимо проходят люди, кто-то оглядывается, кто-то нет. Ему всё равно. Домой Саша идёт пешком. Не потому, что не на что ехать — потому что нужно время. Нужно подумать. Нужно понять, как жить дальше. Холодно — градусов минус десять, а может, и больше. Саша не чувствует. Снег тает под ногами от тепла дороги, от машин, превращаясь в жижу. Саша идёт по лужам, не глядя, кроссовки промокают, носки становятся мокрыми, ледяными. На душе пустота. Но он не плачет. Он никогда не плачет. Он заходит в квартиру, здесь тихо и пусто. Как всегда. Родителей нет. Саша проходит на кухню, открывает шкаф, находит бутылку водки. Отцовская, вонючая, мерзкая. Саша смотрит на неё. Держит в руках, чувствует холод стекла. Не пьёт. Ставит бутылку на стол, садится на стул. Сидит, смотрит на неё, на свои руки, на окно, за которым темнеет. Вечер наступает быстро — зимой всегда темнеет рано. Саша смотрит, как зажигаются фонари, как чьи-то силуэты проходят за стеклом. Потом говорит в пустоту. — Я? Как мой отец? Да никогда. Он замолкает. Потому что понимает: неправда. — Я... — продолжает, громче. — Да ты... придурок, ты хоть знаешь... Слова застревают в горле. Потому что Илья знает. Илья знает его лучше, чем он сам. Илья видел его насквозь с первого дня, с того самого дня, когда пролил на него компот. Илья любил его не за то, какой он есть, а вопреки. Вопреки его злости, вопреки его молчанию, вопреки его страху. А он вместо того чтобы обнять — ударил. Саша срывается. Открывает бутылку. Пьёт прямо из горла. Пойло противное, горькое, обжигает горло, пищевод, желудок. Кашляет, давится, но пьёт дальше. Потом находит пачку сигарет в своём рюкзаке. Выкуривает полпачки за один присест. Он сидит на кухне, пьяный, прокуренный, один. «Ты такой же, как твой отец». «Ты такой же, как твой отец». «Ты такой же». Он представляет, как Илья сейчас дома плачет в подушку, смотрит на их переписку, перечитывает сообщения, которые Саша написал вчера: «Ты мой», «Люблю тебя», «Спокойной ночи, пидрилка». Представляет его красные глаза, опухшие веки, дрожащие губы. И то, как он лежит на кровати, свернувшись калачиком, и молчит. Потому что сказать некому. Потому что мама спит. Потому что никто не поймёт. «Ты сделал это, — шепчет голос. — Ты — причина. Ты — монстр. Ты — то, что делает больно всем, кто к тебе приближается». — Я не хотел, — шепчет Саша. «Ты никогда не хочешь. Но всегда делаешь». Вечером приходит отец. Саша слышит это по шагам, по тяжёлым, шаркающим, нетвёрдым, как у человека, который уже не контролирует своё тело, шагам. По тому, как громко хлопает дверь, так, что стёкла дребезжат. Отец заходит на кухню. Останавливается на пороге, смотрит на Сашу, тот сидит с бутылкой в обнимку, с сигаретой, с красными глазами. Отец смотрит бегеными, мутными глазами. Ноздри раздуваются. — Ах ты сука! — орёт он. — Тебе кто моё брать разрешал?! — Дед Пихто, — Саша смотрит на него. Взгляд затуманеный, но дерзкий. — Что ты сказал?! — Отец делает шаг вперёд. — Я сказал: дед пихто, — повторяет Саша. Отец бьёт по столу. Бьёт кулаком, со всей тяжестью своего пьяного тела. Бутылка подпрыгивает, падает, разбивается, остатки водки разливается по полу, смешиваясь с окурками и крошками, с грязью и пеплом. — Мне звонила учительница! — орёт он, и в голосе не только злость, но что-то ещё. Что-то, чего Саша никогда не слышал в его голосе. Стыд? Страх? — Говорит, ты с кем-то там... целовался! С мальчиком! Мой сын — гей?! Саша молчит. Смотрит на отца, на его красное лицо, на бешеные глаза, на трясущиеся руки, которые когда-то в далёком детстве гладили его по голове. Смотрит и не отвечает. Потому что нечего отвечать. Потому что правда — это приговор. — Я с тобой разговариваю, сука! — отец хватает его за ворот, притягивает к себе. Пальцы впиваются в ткань, в кожу, в шею. — Ты педик?! — Отвали, — Саша пытается вырваться. Отец держит крепко, слишком крепко, не вырваться. — Мой сын не может быть пидором! — орёт отец, и в голосе звучит истерика. Настоящая, животная, первобытная истерика. Истерика человека, чья картина мира рушится на глазах. На лице читается не злость – страх. Всепоглощающий животный страх отражается в глазах, в хватке, в словах. Он пронизывает холодом до костей. — Я тебя вылечу! Я из тебя эту дурь выбью! — Не выбьешь, — Саша смотрит ему в глаза. Хамит. Потому что бояться уже нечего. Отец замахивается. Саша даже не уворачивается. Плевать. Пусть. Всё равно уже всё сломалось. Первый удар в лицо, с разворота, со всей силы, с ненавистью, с болью. Саша летит на пол, прикусывает губу. Кровь, солёная, тёплая, течёт по подбородку, капает на пол. Второй — в живот, когда он пытается подняться, когда хочет встать, защититься. Саша сгибается, выплёвывает воздух, сжимается в комок. — Вон из моего дома! — отец хватает его за шкирку, тащит к двери. Саша не сопротивляется, только перебирает ногами, пытаясь не упасть. — Вон! Проваливай! Чтоб я тебя больше не видел в своей квартире! — Моя квартира тоже, — хрипит Саша, смотрит на проплывающие мимо стены, на фотографии в коридоре. Сейчас они кажутся особенно красивыми. — Ты мне больше не сын! — орёт отец. — Не смей возвращаться! Дверь открывается. Холод из подъезда бьёт в лицо, как пощёчина. Саша летит на лестничную клетку, спотыкается, падает на колени, ударяется о бетон. За спиной — стук, щелчок замка, шум. Отец запирается изнутри. Саша стоит на коленях на холодном бетоне. Смотрит на дверь. Это его дверь. Его квартира. Его дом. Но он не может войти. Больше не его дом. Он медленно поднимается, ноги дрожат, колени болят, руки трясутся, в ушах звенит. Парень моментально трезвеет, от холода, от шока, от понимания. Спускается по лестнице, держась за перила, ступенька за ступенькой, этаж за этажом. Десятый, седьмой, четвёртый. Третий. Второй. Первый. Выходит на улицу. Снег идёт. Не тот лёгкий, пушистый, который падал на Новый год. Этот крупный, мокрый, противный. Падает на лицо, тает, смешивается с кровью. Падает на плечи. Саша в одной кофте, даже куртку не успел надеть, даже шапку не взял. На кроссовки без носков, пальцы немеют, но Саша не чувствует. Он уже ничего не чувствует. Темно. Фонари еле-еле освещают дворы. Всего-то семь вечера, а хоть глаза выколи. Зимой темнеет рано. Саша идёт по знакомому двору. Туда, где они с Ильёй лепили снеговика. Туда, где он взорвал ему голову петардой, а Илья смеялся, запрокидывая голову, с красными щеками, с блестящими глазами. Было хорошо. Было тепло. Было. Не может. Жмурится. Проходит еще несколько дворов. Он садится на скамейку. Смотрит в одну точку. «Ты мне больше не сын», — звучит в голове. «Ты такой же, как твой отец». «Больше не сын». «Ты такой же». «Илья, — думает Саша. — Илья, прости». Но поздно. Всё поздно. Всё проёбано. Саша сидит на скамейке и не знает, куда идти. Домой — дома нет. К Илье — Ильи нет. Остаётся только скамейка. Снег. Темнота. Он не шевелится. Сидит, смотрит на снег, который падает и падает. Засыпает его плечи, волосы, руки. Превращает его в памятник самому себе.