Горячий источник

Они узнали, в какой больнице лежат Юдзи и Мегуми, через два часа после того, как карета скорой помощи скрылась за поворотом. Годжо, чьи связи простирались туда, куда не мог дотянуться никто, просто взял телефон, набрал один номер и сказал всего три слова: "Мне нужно знать". Через семь минут ему сбросили координаты. Токийская городская больница. Травматология. Реанимационное отделение. Они не помнили, как добрались. Внедорожник вёз их сквозь ночной город, и Сукуна, сидевший за рулём, превышал скорость настолько, что любая обычная машина разбилась бы давным-давно. Годжо сжимал подлокотник так, что пластик трещал. Гето смотрел в окно на мелькающие огни и считал про себя — раз, два, три, четыре, пять — лишь бы не сойти с ума. Тодзи молчал, но его челюсть была сжата так сильно, что на скулах вздулись желваки. Больница встретила их белыми стенами, запахом антисептика и тишиной — той особенной, больничной тишиной, которая давит на плечи тяжелее любого груза. Годжо подбежал к стойке регистрации первым. — Юдзи Итадори и Мегуми Фушигуро. Их привезли сегодня. Где они? Медсестра подняла на него усталые глаза, хотела что-то сказать про часы посещений, про правила, но увидела его лицо — бледное, с красными глазами, с трясущимися губами — и передумала. — Шестой этаж. Реанимация. Но туда нельзя, только родственникам и по специальному разрешению... Она не договорила. Четверо мужчин уже вбежали в лифт. Шестой этаж. Коридор, выкрашенный в бледно-зелёный. Пахло лекарствами и чем-то ещё — тем неуловимым запахом, который бывает там, где жизнь висит на волоске. Горели лампы дневного света, слишком ярко, слишком безжалостно. Напротив дверей реанимационного блока стояла медсестра с планшетом. Сукуна подошёл к ней, и она невольно отступила на шаг — от его роста, от его глаз, от той силы, которая исходила от него волнами. — Состояние Итадори Юдзи и Фушигуро Мегуми, — сказал он, и его голос звучал так, будто он требовал, а не спрашивал. Медсестра сглотнула, заглянула в планшет. — Итадори-сан... множественные переломы нижних конечностей, травма головы, сильное обезвоживание, истощение. Операция началась час назад. Фушигуро-сан... перелом левой руки со смещением, компрессионный перелом позвоночника — лёгкая форма, слава богу, — внутреннее кровотечение, остановленное на месте. Операция тоже идёт. Состояние тяжёлое, но стабильное. Четыре сердца, которые бились где-то у горла, сделали синхронный прыжок. — Они выживут? — спросил Гето, и его голос сорвался на шёпот. — Врачи делают всё возможное, — ответила медсестра привычной фразой, но увидела их лица и добавила: — Шансы высоки. Тодзи прислонился к стене и медленно сполз по ней вниз, садясь на корточки. Годжо закрыл лицо руками. Гето отвернулся к окну. Сукуна стоял, глядя на закрытые двери реанимации, и его кулаки сжимались и разжимались, сжимались и разжимались, как будто он пытался удержать что-то невидимое. — Шансы высоки, — повторил он, впитывая эти слова, как глоток воды в пустыне. Потом подошла главная медсестра этажа — женщина лет пятидесяти, с острыми глазами и твёрдым голосом. Она окинула их взглядом и сразу поняла, с кем имеет дело: не родственники, но что-то большее. Что-то, что нельзя оформить документами. — У вас раны, — сказала она, указывая на их руки. — Порезы, ссадины. Вы работали на завалах? Они посмотрели на свои руки — впервые за четыре дня. Пальцы были в крови, под ногтями — грязь и пыль, ладони исцарапаны арматурой, костяшки сбиты. Сукуна разодрал тыльную сторону ладони до мяса, Тодзи потерял два ногтя. Годжо и Гето выглядели не лучше. — Это неважно, — сказал Годжо, пряча руки в карманы. — Важно, — жёстко ответила медсестра. — В больнице стерильность. Вы не можете находиться здесь с открытыми ранами. Идите в процедурный кабинет. Продезинфицируем, перебинтуем. Потом — душ, чистая одежда, горячая еда и сон. — Мы не уйдём, — рявкнул Сукуна, и стёкла в шкафу за его спиной задрожали. — Никто не просит вас уходить, — её голос не дрогнул. — Процедурный кабинет здесь, на этом же этаже. Двадцать минут. Потом вернётесь. — А если они проснутся? — спросил Тодзи, поднимая на неё глаза. В его взгляде было столько боли, что медсестра на секунду отвела глаза. — Операция будет идти ещё несколько часов, — мягче сказала она. — Вы успеете. Им нужны вы — живые и здоровые. Не больные. Четверо переглянулись. Нехотя, будто их вели на эшафот, они поднялись и пошли за медсестрой. В процедурном кабинете пахло йодом и перекисью. Медсестра — другая, молодая, с дрожащими руками — обрабатывала их раны. Сукуна сидел с каменным лицом, не моргая, когда ватка с антисептиком касалась глубоких порезов. Годжо шипел сквозь зубы. Гето смотрел в одну точку. Тодзи позволил замотать свои пальцы и даже не вздохнул. — Как вы так? — спросила медсестра, закрепляя бинт на ладони Годжо. — Это похоже на... вы будто руками бетон разбирали. — Так и было, — ответил Годжо, и в его голосе не было ни капли хвастовства. Душ был быстрым. Они мылись по очереди, не обращая внимания на то, что вода горячая или холодная — просто смывали с себя пыль, пот, кровь. Чужие вещи — больничные пижамы, слишком большие и слишком мягкие — им принесли. Годжо надел штаны задом наперёд и не заметил. Еда стояла на столике в ординаторской. Рис, суп, омлет, чай. Простая, больничная еда. — Ешьте, — велела главная медсестра, стоя у двери с руками на груди. — Не хочу, — сказал Тодзи. — Я не спрашиваю. Они ели. Медленно, механически, не чувствуя вкуса. Сукуна проглотил рис, даже не жуя. Гето пил чай и смотрел на свои забинтованные руки. Годжо ковырял омлет вилкой, и она падала обратно в тарелку. — Ешь, — сказал Тодзи, не глядя на него. — Не лезь, — ответил Годжо, но запихнул в рот кусок. Потом был сон. Не в кроватях — на кожаных диванах в коридоре, прямо напротив дверей реанимации. Они не хотели спать, но тела, выжатые до последней капли, сдались первыми. Годжо вырубился через пять минут, свернувшись калачиком, как ребёнок. Тодзи прислонился головой к стене и закрыл глаза — на секунду, как он думал, но провалился в темноту. Гето и Сукуна держались дольше всех, но и они сдались, когда за окном начало светать. Им снились завалы. И темнота. И голоса, которые звали их из-под земли. Но сквозь кошмары пробивалась надежда. — Они живы, — прошептал во сне Годжо. — Живы. --- Операционная дверь открылась через девять часов. Девять часов ада, растянувшегося в вечность. Четверо вскочили одновременно, как по команде. Сон слетел с них мгновенно — остались только чёрные круги под глазами и бешеный пульс. Врач вышел — уставший, в зелёной хирургической форме, с маской, свисающей на шею. Он посмотрел на четверых мужчин, которые стояли перед ним, и понял: эти не уйдут, пока не услышат. — Итадори Юдзи, — начал он, и у Годжо подкосились ноги. — Множественные переломы голени и стопы, трещина в тазовой кости. Операция прошла успешно, осколки удалены, конечности зафиксированы. При должной реабилитации сможет ходить. Без последствий. Сукуна выдохнул. Так глубоко, как не дышал последние дни. — Фушигуро Мегуми, — продолжил врач. — Компрессионный перелом поясничного отдела — лёгкая степень, без повреждения спинного мозга. Перелом левой руки со смещением. Внутреннее кровотечение остановлено. Операция прошла успешно. Прогноз благоприятный. — Они... — голос Тодзи сорвался. — Они выживут? Врач посмотрел на него — на этого огромного, опасного мужчину с забинтованными пальцами и красными глазами. — Да, — сказал он. — Выживут. Оба. Гето прислонился к стене и закрыл глаза. Его губы шевелились, беззвучно произнося что-то — благодарность, молитву, имя. Годжо упал на диван, закрыл лицо руками, и его плечи затряслись. Сукуна стоял, глядя в одну точку, и только когда Тодзи положил руку ему на плечо, он позволил себе выдохнуть — и выдох этот был длиннее, чем вся его жизнь. — Можно их увидеть? — спросил Тодзи, и его голос прозвучал как просьба. Первая просьба в его жизни. — Реанимация, — врач покачал головой. — Только для персонала. После перевода в обычную палату — через двое-трое суток. При условии стабильного состояния. — Двое-трое суток, — повторил Сукуна, и эти слова прозвучали как приговор. — Извините, — сказал врач и ушёл. Четверо остались в коридоре. Напротив дверей, за которыми лежали их мальчики. Такие близкие и такие недосягаемые. Они сели под дверями. Прямо на пол, прислонившись спинами к холодным стенам. Годжо поджал колени к груди и обхватил их руками. Гето смотрел на потолок, считая плитки. Тодзи достал было сигарету, но вспомнил, где находится, и сунул её обратно. Сукуна сидел, закрыв глаза, и слушал, как за дверью пищат приборы — равномерно, ритмично, значит, всё хорошо. — Я хочу услышать их голоса, — сказал Годжо тихо. — Я хочу, чтобы Юдзи сказал "Годжо-сан, вы опять без спроса зашли". Я хочу, чтобы Мегуми буркнул "отвали". Я хочу... Он не договорил. Горло сдавило. — Услышим, — сказал Тодзи. — Услышим. — Мы здесь, — добавил Гето. — Рядом. Они знают. Сукуна молчал. Но его рука — забинтованная, чёрная от грязи, которая не до конца отмылась — легла на дверную ручку. Он не пытался открыть. Просто держался. Будто через эту ручку мог передать им тепло, силу, обещание. — Мы вас не бросим, — прошептал он, так тихо, что только стены услышали. — Никогда. Мимо прошла медсестра с капельницей. Остановилась, посмотрела на четверых, сидящих на полу под дверями реанимации, и ничего не сказала. Только покачала головой и пошла дальше. Она видела многое. Отцов, матерей, любимых. Но таких — она видела впервые. Четверо мужчин, похожих на богов, сидели на больничном полу, как провинившиеся дети, и ждали. Ждали, когда можно будет войти. Ждали, когда можно будет обнять. Ждали, когда можно будет сказать: "Мы здесь. Всё позади. Мы вас любим". И они будут ждать. Сколько понадобится. День. Два. Неделю. Вечность. Потому что Юдзи и Мегуми — это не просто мальчики, которых они хотели подчинить. Это их сердце. Их душа. Их причина дышать. И они больше никогда не позволят себе их потерять. Несколько дней превратились в пытку, растянутую во времени. Четверо мужчин почти не покидали коридор шестого этажа. Они спали на тех же кожаных диванах, ели ту же больничную еду, мылись в той же душевой кабинке для персонала. Медсёстры перестали обращать на них внимание — привыкли, как привыкают к мебели. Главврач попытался было выпроводить их, но посмотрел в глаза Сукуны и передумал. И вот, на пятый день, дверь реанимации открылась, и старшая медсестра сказала: — Их переводят в обычную палату. Состояние стабильное. Можете заходить, но — тихо, не шуметь, не трогать капельницы, не мешать аппаратуре. Четверо не побежали — они летели. Палата была маленькой, на двоих. Белые стены, белые простыни, запах лекарств и тишина. Юдзи лежал у окна — бледный, исхудавший, с фиксаторами на обеих ногах и капельницей в руке. Мегуми — у двери, его левая рука была загипсована и подвешена на специальной подставке, на теле — несколько датчиков, пикающих в такт сердцебиению. Они не пришли в сознание. Даже не шевелились. Годжо подошёл к кровати Юдзи первым. Сел на край — осторожно, боясь задеть трубки, боясь дышать слишком громко. Взял его руку — худую, бледную, с синяками от катетеров — и поднёс к своим губам. — Юдзи, — прошептал он, и голос его сорвался. — Юдзи, мы здесь. Мы пришли. Мы тебя нашли. Слёзы катились по его щекам, падали на больничную простыню, оставляя тёмные пятна. Он не вытирал их. Не стеснялся. Рядом с этим — с Юдзи, который едва дышал, который был таким хрупким, таким живым — стыд потерял всякий смысл. Сукуна стоял в ногах кровати, глядя на Юдзи сверху вниз. Его лицо было каменным, но глаза — эти алые, горящие глаза — были мокрыми. Он не плакал — Сукуна не плакал. Но влага на его ресницах была тем, что очень похоже на слёзы. — Ты дурак, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты должен был сидеть в кафе и ждать нас. А не под завалами лежать. Ты меня слышишь, Итадори? Ты меня слышишь? Юдзи не ответил. Только приборы пищали, да в коридоре кто-то прошёл. На другой кровати Тодзи и Гето сидели по бокам от Мегуми. Гето держал его здоровую руку — осторожно, боясь сжать слишком сильно. Тодзи гладил его по голове — по чёрным, спутанным, давно не мытым волосам. — Мегуми, — голос Гето дрожал. — Ты так напугал нас. Никогда больше так не делай. Слышишь? Никогда. — Ты сильный, — добавил Тодзи, и в его голосе не было привычной грубости. — Самый сильный из всех, кого я знаю. Ты выдержишь. Ты должен выдержать. Мегуми не шевелился. Его грудь поднималась и опускалась равномерно, ресницы не дрожали. Он был глубоко в темноте, там, куда они не могли достучаться. Но они продолжали говорить. О том, что будет, когда они очнутся. — Мы купим тебе новые кроссовки, — говорил Годжо, целуя пальцы Юдзи. — Те самые, которые ты хотел. И ещё десять пар. И двадцать. И сто. Я куплю тебе весь магазин, только открой глаза. — Мы съездим на море, — сказал Сукуна, и его голос звучал непривычно мягко. — Ты никогда не видел моря, да? Я покажу тебе. Вода будет тёплой, песок — золотым. Мы будем лежать на пляже и смотреть на закат. Только проснись. — Мы заведём собаку, — говорил Гето, поглаживая ладонь Мегуми. — Ты ведь любишь собак. Я узнал. Белую, пушистую. Ты будешь гулять с ней каждое утро. Мы будем жить в доме с садом. Большом, светлом. Ты сможешь выращивать там цветы, если захочешь. Только очнись. — Я буду готовить для тебя, — сказал Тодзи, и это было так неожиданно, что Гето поднял на него глаза. — Твои любимые блюда. Я умею готовить. Просто никогда не говорил. Научу тебя. Будем вместе стоять у плиты. Только открой глаза. Они говорили, говорили, говорили — как будто слова могли пробить стену между сознанием и сном. Как будто голоса могли стать нитью, за которую можно вытянуть их мальчиков из темноты. И вдруг — Годжо почувствовал. Слабое, едва заметное движение. Пальцы Юдзи — холодные, неподвижные минуту назад — сжали его руку. Не сильно, почти неощутимо, но это было. Это было. Годжо замер. Сердце пропустило удар. — Сукуна, — прошептал он, боясь дышать. — Сукуна, он... он сжал мою руку. Сукуна наклонился, вглядываясь в лицо Юдзи. Тот не открыл глаза, не пошевелился больше. Но рука — его рука — сжимала пальцы Годжо с такой отчаянной, нечеловеческой силой, будто он тонул и хватался за последнюю соломинку. — Юдзи, — Годжо заплакал. По-настоящему, навзрыд, как ребёнок. — Юдзи, я здесь. Я никуда не уйду. Держись за меня. Держись. Он начал целовать его пальцы — каждый, по очереди, прижимаясь губами к холодной, бледной коже. Кончики пальцев, костяшки, ладонь. Целовал и шептал, целовал и шептал: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя, дурак. Только не уходи. Не оставляй меня. — Годжо, — позвал Гето, и в его голосе было что-то странное. — Смотри. Они все перевели взгляд на Мегуми. Его пальцы — на здоровой руке — дрожали. Мелкая, едва заметная дрожь, но она была. Пальцы двигались — не хаотично, а так, будто он пытался за что-то ухватиться. — Мегуми, — Тодзи накрыл его руку своей. — Мы здесь. Мы рядом. Ты чувствуешь нас? Ты слышишь? — Открой глаза, — добавил Гето, наклоняясь ближе. — Пожалуйста. Открой глаза. Дыхание Мегуми стало глубже. Ресницы дрогнули — один раз, второй. Он пытался. Он действительно пытался открыть глаза, вырваться из этой темноты, вернуться к ним. — Давай, — прошептал Тодзи. — Давай, Мегуми. Ты сможешь. Ты сильнее всех. — Мы здесь, — повторил Гето. — Мы не уйдём. Мы никогда больше не уйдём. Ресницы Мегуми дрогнули снова. На секунду показалась щёлка — тёмная, влажная — и снова закрылась. — Он пытается, — выдохнул Гето. — Он пытается проснуться. — И Юдзи тоже, — сказал Годжо, чувствуя, как пальцы в его руке сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются, как пульс, как сердцебиение, как обещание. Они говорили с ними, уговаривали, умоляли. Время потеряло значение. Медсёстры заглядывали в палату и выходили, не говоря ни слова. Солнце за окном поднималось и опускалось. А они сидели, держали их за руки и шептали, шептали, шептали. — Мы построим дом, — говорил Сукуна. — Большой, деревянный, с камином. Ты будешь сидеть у огня и читать книги. Я буду сидеть рядом и смотреть на тебя. Потому что ты красивее любого огня. — Мы поедем в путешествие, — говорил Годжо. — Везде, куда захочешь. В Париж, в Нью-Йорк, в Токио. Я покажу тебе Эйфелеву башню, статую Свободы, небоскрёбы. Но ты всё равно будешь красивее. — Мы будем жить, — говорил Гето. — Просто жить. Готовить завтрак, пить кофе, ссориться из-за пустяков. Я хочу ссориться с тобой из-за пустяков. Хочу, чтобы ты бурчал на меня за то, что я не закрыл тюбик с пастой. Хочу нормальную, скучную, человеческую жизнь. С тобой. — Я буду защищать тебя, — говорил Тодзи. — Всегда. От всего. Даже если ты не захочешь. Даже если будешь злиться. Я буду твоей тенью. Твоей стеной. Твоим оружием. Только вернись. И когда писк приборов стал громче, а дыхание Юдзи и Мегуми — глубже, когда казалось, что ещё минута — и они откроют глаза, в палату вошла медсестра. — Время вышло, — сказала она, но в её голосе не было жестокости. Только усталость. — Им нужен покой. Вы слишком их перегружаете. — Ещё пять минут, — попросил Годжо, не отпуская руки Юдзи. — Пожалуйста, — добавил Гето. — Ещё две, — сказал Тодзи. — Нет, — медсестра покачала головой. — Если хотите, чтобы они поправились — дайте им отдохнуть. Завтра сможете прийти снова. Сукуна поднялся первым. Он подошёл к медсестре, и она невольно отступила — но он не тронул её. Только посмотрел ей в глаза. — Они пытались проснуться, — сказал он. — Прямо сейчас. Вы видели? — Видела, — мягко ответила медсестра. — Это хороший знак. Но им нужно время. Организм восстанавливается. Сон — часть лечения. Сукуна кивнул. Повернулся к кровати, наклонился и поцеловал Юдзи в лоб — долго, нежно, как никогда в жизни. — Мы завтра придём, — прошептал он. — Ты меня слышишь, Итадори? Завтра. И ты откроешь глаза. Годжо не хотел отпускать руку Юдзи. Тодзи пришлось буквально отрывать его от кровати. — Пусти, — рычал Годжо, но голос его срывался. — Пусти, я не могу его оставить. — Мы вернёмся, — Тодзи сжал его плечо. — Завтра. Мы вернёмся. Гето поцеловал Мегуми в висок, погладил по щеке. — Спи, — сказал он. — Набирайся сил. Мы будем рядом. За стеной. Если что-то понадобится — мы придём. Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась, и в маленьком окошке стали видны две фигуры на белых кроватях — неподвижные, тихие, спящие. Четверо стояли у стекла, прижавшись лбами к холодной поверхности. — Они двигались, — сказал Годжо, и в его голосе была надежда — хрупкая, как стекло. — Юдзи сжал мою руку. Мегуми шевелил пальцами. Они нас слышат. — Слышат, — кивнул Гето. — Они пытаются проснуться, — добавил Тодзи. — И проснутся, — закончил Сукуна. Они стояли так долго. Смотрели на Юдзи и Мегуми через стекло, запоминая каждую чёрточку, каждую родинку, каждую складочку на больничной простыне. Годжо вспоминал, как пальцы Юдзи сжали его руку. Как он целовал каждый палец — холодный, исхудавший, но такой живой. Как под его губами кожа становилась чуть теплее. Сукуна вспоминал, как Юдзи шевельнулся — едва заметно, но он видел. Как его грудь поднялась чуть выше, как веки дрогнули. Он был близко. Так близко. Гето вспоминал дрожь пальцев Мегуми — мелкую, но отчётливую. Как будто он тянулся к ним из темноты, как будто звал на помощь. Тодзи вспоминал, как Мегуми пытался открыть глаза. Как его ресницы трепетали, как в щёлке между веками мелькнул тёмный, живой блеск. — Они вернутся, — сказал Годжо, не отрывая взгляда от стекла. — Они вернутся к нам. — Мы должны быть готовы, — ответил Сукуна, и его голос стал твёрже. — Когда они откроют глаза, они увидят нас. Не сломленных. Не плачущих. Не отчаявшихся. Сильных. Таких, на кого можно опереться. — Мы должны успокоиться, — добавил Гето. — Взять себя в руки. — Легко сказать, — хмыкнул Тодзи, но в его хмыканье не было насмешки. — Трудно сделать, — согласился Сукуна. — Но мы сделаем. Ради них. Они стояли ещё минуту. Потом Годжо вытер глаза тыльной стороной ладони, глубоко вздохнул и кивнул. — Ладно. Идём. Отдохнём. Завтра они проснутся. Я чувствую. — Я тоже чувствую, — сказал Гето. — И я, — добавил Тодзи. Сукуна не сказал ничего. Он просто последний раз посмотрел на спящего Юдзи, на его розовые волосы, разметавшиеся по подушке, на бледное лицо, на руки в капельницах. И пообещал себе — в сотый, в тысячный раз — что больше никогда не допустит, чтобы с ними случилось что-то подобное. Они пошли по коридору — четверо мужчин, которые пережили войны, битвы, смерти. Которые держали в руках чужие жизни и не дрожали. Которые были богами, монстрами, легендами. Сейчас они были просто мужчинами, которые ждали, когда их мальчики проснутся. И они будут ждать. Сколько понадобится. Потому что любовь — это не когда ты сильный. Это когда ты готов стать слабым ради того, кто тебе дорог. А они были готовы.