Когда солнце целует луну

Раздался негромкий стук в дверь. В покоях Джаст находился один после позднего пробуждения. Прошлая ночь была для него особенно долгой и холодной, когда он упал в фонтан вместе с другим господином. Затем Анненский ещё долго ворочился в постели, не в силах погрузиться в сон. Юноша совсем не ожидал, что кто-то пожелает наведаться к нему с утра, поэтому не был готов ни внешне, ни мысленно. После сна Джаст выглядел неожиданно нежно для мужчины. Он ещё не успел сменить ночную рубашку светлого цвета, украшенную по краям рукавов рюшами. Ткань повисла на нём до самых щиколоток и для комфорта мужчины имела свободный крой, отчего казалось, что она ему велика. Возле разреза на груди, для свободного дыхания, расположился длинный кружевной воротник. Сильно, но от этого не менее изящно ощущался контраст между тёмной кожей Анненского и белой слегка помятой тканью. Обычно к Джасту редко кто-то заходил, поэтому он решил, что, вероятнее всего, это лакей или кто-то из Ясеневских. Первый — для того чтобы позвать на завтрак, а вот семья могла уже прознать о вечерних похождениях юноши в саду от прачки и забеспокоиться. — Входите, — позволил Анненский. Но его ожидания совсем не оправдались. На пороге его спальни оказался Пугод — прибывший вчера молодой господин, с которым прошлой ночью они ненарочно искупались в фонтане. Джаст вскочил с постели, явно не ожидая такого гостя. Тем временем губы Ординарцева лишь растянулись в хитрой улыбке так, что родинка над ними чуть приподнялась вверх. Очень странным Анненскому показалось то, что юноша по обыкновению был в своей высокой шляпе, ведь только вчера она была испачкана и полностью промокла. — Доброе утро, господин Анненский, — приветствие, по обычаю, сопровождалось лёгким наклоном головы, на что юноша ответил тем же. По скромному мнению Джаста оно было скорее шокирующим, чем добрым. — Доброе, господин. Пугод прошёл внутрь спальни, одетый как всегда с иголочки и в самом ясном уме, чего не скажешь о поэте. Тот задавался множеством вопросов: зачем к нему пришёл Ординарцев, почему он был в таком веселом расположении духа и что именно замышлял? Но юноша не заставил Джаста долго ждать и ломать голову. Он оглядел хозяина покоев с ног до головы и в привычной ему манере дал комментарий о внешнем виде Анненского. — Прелестно выглядите. Джаст нахмурился и захотел закатить глаза, но сдержался. Он опустил голову вниз, рассматривая одежду на себе. Появляться перед кем-то посторонним в одной ночной рубахе — верх неприличия. Пугод об этом отлично знал и старательно пытался ввести Анненского в неловкое положение или даже смущение. У него это, конечно, получилось. Именно поэтому юноша поспешил прикрыться. — Благодарю... Поэт оглянулся, рассматривая комнату вокруг и пытаясь найти халат. Обнаружен он был не сразу, ведь Джаст довольно давно не надевал его и после сна сразу переодевался во фрак. Спустя небольшое копошение внутри платяного шкафа, предмет одежды наконец оказался на плечах юноши, скрывая сорочку. Ординарцев скучающе вздохнул и пожелал перевести внимание юноши на себя. — На самом деле я здесь не просто так, — сообщил Пугод, после чего Джаст наконец заметил, что юноша всё это время держал что-то в руках, — у меня есть для вас кое-что. Анненского ошарашило это заявление. С чего бы вдруг Ординарцеву пришло в голову подарить что-то юноше? Тем более, брату Санчеза. Ведь все понимали, что по договорённости родителей эти двое уже отданы друг другу, а Джаст был определённо лишним звеном в этой цепочке. Пугод сделал пару шагов навстречу поэту и протянул ему небольшой сверток бумаги, перевязанный синей ленточкой. Анненский принял его и начал рассматривать. Развязал бант сверху так, что в его руках осталась лишь стопка твердой, но гибкой бумаги. Юноша поднял голову, не понимая, что это должно значить и встретился взглядом с Ординарцевым. Тот провёл рукой по вещи и до конца освободил её от украшения, всё ещё смотря на Джаста и улыбаясь. Он коснулся пальцев поэта, когда перелистнул пару страниц, а затем всё же решил пояснить. — Это пергамент. Из-за границы. Джаст снова заинтересованно взглянул на бумагу. Та действительно была хорошего качества. Даже цвет пришёлся Анненскому по вкусу. Он улыбнулся, подняв голову к Пугоду. Поэт всё ещё не понимал, к чему был такой подарок, но он оказался весьма кстати. — Ох, благодарю, — Джаст сделал небольшой поклон, — он и правда чудесен. — Вчера мне было очень жаль ваши стихи. Я уверен, они прелестны. А после того, как бумага оказалась в воде, меня настигло чувство вины. Поэтому я решил исправить это недоразумение. Поэт понимающе кивнул. Те стихи и правда были очень важны для него. Ну а теперь он сможет написать новые с ещё большим удовольствием. Это и входило в планы Анненского на этот день. — Что же, господин, мне пора, — заявил Ординарцев, разворачиваясь и направляясь двери, — надеюсь всё же когда-нибудь увидеть ваше произведение. Я, честно сказать, питаю слабость к русской литературе. Пугод в последний раз улыбнулся ему, держась за дверную ручку, после чего вышел из покоев юноши. Джаст остался один в спальне, но выходить на завтрак он не торопился. По обыкновению собирался пропустить. Вместо этого он сложил новый пергамент на край своего большого деревянного стола и сам опустился напротив. В ящике снизу нашёл гусиное перо и принялся затачивать его небольшим перочинным ножом. Тот постоянно соскальзывал из-за спешки. Когда инструмент был готов, юноша, движемый неведомым ему порывом, развернул лист бумаги и начал быстро записывать первые строки. Рифмы приходили на ум не сразу, но Анненский старательно перебирал в голове самые разные варианты. Старался передать то, что он сам ощущал и видел. Что-то неизведанное, но манящее. Идеала достигнуть получилось только через долгое время. Поэт вечно поправлял уже имеющийся текст, вычёркивал, по его мнению, лишнее, вписывал новое. Состояние, в котором находился юноша, обычно называют "вдохновением" или "музой". Когда человек просто не может молчать, не может сидеть на месте. Ему нужно творить. Сейчас и ни минутой позже. Вероятно, столь сильный порыв в нём вызвал приезжий господин. Что-то внутри Пугода каждый раз задевало волнение Джаста. И Анненский был благодарен. Он скучал по этому чувству. Юноша любил писать, сочинять. Даже имел желание показать кому-то свои стихи, поделиться. Но каждый раз отступал, откладывая это "до лучших времён". ——— Я искал и метался, пытаясь найти То далекое, что дарует мне жизнь, Но не чувствовал, что на верном пути Меня вновь не утянет тоскою вниз. Эта молодость мне не мила, Душу не греют грядущие планы. И я знаю, что сгори всё до тла, Я не пожалею тех черт, что мне да́ны. Мне не место здесь, я не нужен там. Остаётся лишь двигаться чьей-то тенью, Прятаться, пугаться столь громким шагам, Когда я вдруг начал сдаваться смущенью. С вами. Скажите, откуда вы взяли, Что ваше внимание преданно мне? Как долго те речи сочиняли, О том, что не в вашей, в моей голове. Если бы вы спросили, я б непременно солгал. Мне не в пору ненужная драма. Воссоздал бы образ, нет, идеал. Оказавшийся грудой ненужного хлама. Перед вами стою, одет. И телом и сердцем сокрытый. А вы, господин, по-моему, нет. Наглый и своевольный, нарочитей. ——— Поэт спускался по скрипящей деревянной лестнице, слыша приглушенный смех и звон посуды. Ветер приподнял светлую тюль над окном, открывая обзор на небо, в котором вовсю красовался красно-оранжевый закат. Юноша лишь кинул взгляд на улицу, а затем вернул внимание к двери наружу, куда он собирался пойти. В беседке ожидали только его, Джаст это знал. Но являться почему-то не хотелось. Анненский не брезговал компанией Санчеза и его друзей, но в последнее время такие встречи отнюдь не приносили ему удовольствия. Поэт будто чувствовал себя лишним среди этих людей. Единственным, с кем Анненскому нравилось взаимодействовать, был Барси. Он был добрым и "простым" человеком: понимающим, искренним. Джаст ценил эти качества в людях. Но в последнее время Голд всё реже появлялся в поместье Ясеневских, а затем перестал приходить вовсе. На улице лицо Анненского обдало приятной вечерней прохладой, а ветер бережно начал перебирать волосы. В том числе единственную черную прядь, заправляя её дальше от глаз. Она часто выбивалась, даже когда Джаст старательно причесывался. А получил он её от своего отца, чьи гены и подарили ему темный цвет кожи и в целом необычную внешность. Но от этого не менее завораживающую. Юношу радостно встретили и пригласили пройти в беседку: небольшое светлое строение с резными колоннами и кирпичной крышей изогнутой формы. Внутри находился лишь стол, вокруг которого были приколочены дощечки для сидений. На них уже расположился брат поэта и двое его друзей: Секби и Алфедов. Последние тоже были детьми влиятельных дворян, чьи фамилии весьма уважаемы в современном обществе. Санчез разлил по четырем мраморным кружкам напиток из небольшого чайника. На дне его плавали различные травы и ягоды, пахнущие прелестно-сладко. Джаст опустился рядом с братом, принимая чай, который прежде он не пробовал. Тот пришёлся ему по вкусу, как и всем остальным присутствующим. — Это же ягоды? — спросил Алфедов, — чай чудесен, я никогда не ощущал ничего приятнее. Санчез радостно расплылся в улыбке. Он, сделав пару глотков, поспешил пояснить: — О, да. Его привез мне один господин, что недавно приехал к нам в поместье. Напиток прямо из Франции. — И что же это за господин? — глаза Секби хитро заблестели, — Неужели тот самый Ординарцев? Ясеневский смущённо толкнул друга в плечо, мечтательно отводя взгляд. — Да, он! Он очень мил и вежлив. И, как видите, — юноша указал на чашки с чаем, — имеет отличный вкус в подарках. Юноши согласились с ним. А особенно сильно мог согласиться Джаст, но он промолчал. Пугод ведь и ему ещё этим утром подарил то, что было очень сильно нужно поэту. Да и напиток был действительно хорош. Правда, никто не знал, что Ординарцев о нём даже не был в курсе. Ведь чай подарили Ясеневским и самому Санчезу родители Пугода. Но Анненский ощутил себя странно, слыша похвалу господина от Санчеза. Зависть? Не может быть. Джаст бы ни за что не стал бороться с братом за чье-то внимание. А тем более за внимание Ординарцева. Ведь все и так отлично знали, кто будет победителем. Да и не имело это смысла... Не имело, пока Санчез не решил продолжить свой монолог. — Господа, я собрал вас здесь, самых близких людей в моём окружении, чтобы сообщить радостную новость. Всё внимание от напитка снова перешло к Ясеневскому. Его друзья отложили чашки в сторону, готовясь слушать. А Джаст и вовсе после пояснения Санчеза к напитку не притронулся. — Дело в том, что я, кажется, влюблён. Юноша замялся, не зная, как продолжить. Всё же нужно было это как-то объяснить, но в его голове всё и так было ясно. Джаст прикусил язык, чтобы не сказать лишнего. Он мог понять Санчеза. Он прекрасно его понимал. Такой человек, как Пугод, легко западёт любому в душу. И Анненского злило это. Прошло ведь совсем мало времени, а Ясеневский уже заявляет о любви. Он же совсем его не знает. Да даже сам поэт провёл с Ординарцевым больше времени! И это точно не повлияло на него. Не повлияло же? В груди разлилось вязкое, мерзкое чувство. Будто Джаст... Сделал что-то не так. Ошибся. Пелена иллюзий спала с его глаз, открывая чёрную, противную и грубую реальность. — В господина Ординарцева..? — уточнил Секби, — что же, Барси не будет счастлив. Санчез непонимающе хлопал глазами, ожидая объяснений теперь уже от Секби. — При чём здесь Барси? Он не соглашается на визиты уже несколько месяцев. А ведь я видел вас двоих с ним. Что происходит?! В ответ друг отвёл взгляд, тихо хмыкая себе под нос. Алфедов закатил глаза, толкая того в плечо, чтобы привести в себя и Секби не наговорил лишнего. Джаст лишь фыркнул на поведение этих двоих. Он давно догадался, что к чему, как и парни. А вот Ясеневский, кажется, до сих пор не мог понять, почему Голд отстранился от него после того, как семья Барси обеднела. А он считал, что теперь он даже не ровня человеку, в которого был безответно влюблен. А ведь дружили они с Санчезом с самого детства и долгое время были самыми близкими людьми. Все секреты Ясеневский первым делом рассказывал Барси, убегал гулять только с ним, мог по-настоящему довериться только ему. Джаст, видя всё это, не понимал столь сильной близости брата с другом. А уж тем более его привязанности. Парни выросли вместе. А затем к ним присоединились Секби и Алфедов уже в юношеском возрасте. Тогда-то и произошёл разлом. ——— Барси лежал на пригретой солнцем траве в саду Ясеневских. Его обдувал теплый летний ветер, теребя тонкую ткань рубашки. Рядом с ним сидел Санчез. На его лице красовалась очаровательная улыбка, пока он увлечённо рассказывал о том, с какими интересными людьми Саша познакомился на прошлом балу. Как ему весело, приятно общаться с ними. Голд был искренне рад за друга. Ему нравилось видеть счастье на лице Саши, нравился его восторженный тон, искры в глазах. — А Секби предложил нам втроём сбежать, пока тот пожилой господин совсем не пристал к бедному Алфедову! Это было так забавно. Видел бы ты лицо этого юноши, когда он хотел отстраниться от старика, пытавшегося затащить молодого на танец. Барси засмеялся, представляя эту картину. Хотя бы так, из первых уст он мог узнать, что же происходит на этих балах. Ведь ему самому вряд ли когда-то получится на них попасть. Семья Голд потеряла всё, когда частная школа, которую они построили и спонсировали, сгорела. Пострадало несколько детей, из-за чего, помимо потери основного дохода, пришлось отдать все накопленные деньги потерпевшим. — Да, Сашенька. Главное, чтобы к тебе так кто-то не пристал. Не откажешь же. Барси с улыбкой придвинулся ближе к другу и положил голову на его колени. Легкий дружеский жест, но в нём ощущалась вся нежность Голда по отношению к другу. Санчез рассмеялся и чуть покраснел. Он оставил ладонь на плече юноши, отворачивая голову. Саша сам не знал, почему ему вдруг стало неловко смотреть на приятеля, что прижимался к нему. — А вот и откажу. Не нравятся мне старики. Улыбка спала с лица Голда, оно вдруг стало серьёзным. Некая надежда таилась в его груди, когда он перехватил руку Саши и сплёл их пальцы. — А кто нравится? Ясеневский прикусил губу, но не отстранился. Прикосновение было приятным, теплым. В груди что-то затрепетало, словно у него вырастали крылья. Светлые волосы упали на глаза, когда он опустил голову и наконец посмотрел в лицо друга. — Мне всегда нравились... Смелые, заботливые, умные, — взгляд задержался на губах Голда, — красивые. Барси просто хотел бы услышать «ты». Это было всё, чего он желал. Но знал: этому не бывать. Он не видел в глазах Санчеза того же, что видел у себя, смотрясь в зеркало перед встречей с любимым другом. Для Саши он был близким человеком. Товарищем, приятелем, но не тем, кем являлся для Голда сам Ясеневский. Всем. Барси слишком любил его. Мог часами лежать так на его коленях и любоваться светлыми прядями, мраморной кожей, красиво обрамлявшим шею аккуратным воротником. Уже много лет Голд был просто рядом. Иногда позволял себе лишнее, что обычные друзья не делают. Но Санчез никогда не отказывал. И они это не обсуждали, а зачем? Сейчас проходит их молодость, значит у них есть всё время мира, чтобы определиться, чего они хотят. — Жаль. Санчез непонимающе выгнул брови. Что вообще имел ввиду Барси? ——— Этим же вопросом Ясеневский задавался до сих пор. И даже тогда, когда писал ему письма, одно за другим, с просьбой встретиться и поговорить. На что получал отказ, мол, занят или не хочет видеться. Санчез не мог понять, что же случилось и почему его самый близкий человек внезапно отстранился, оставляя его в неведении одного. Сначала Саша пытался найти изъяны в себе и своём поведении, затем искал ответ в случившемся с семьей Барси. Но в конце концов Ясеневский просто принял выбор друга. Болезненно, с дырой в душе, оставленной после ухода важного человека из его жизни. А сейчас упоминание о юноше злило его. После того, как Барси бросил его, совершенно не хотелось ничего о нём слышать. Хотя нет, подождите, Санчезу было нужно услышать. Он всей душой рвался к нему, рвался к ответам и прежней жизни. Но так же сильно и грубо их отвергал. — Отвечайте, в чём дело? Что с Барси?! — внезапно голос Саши стал настойчивым. Но в ответ Секби лишь пожал плечами. Голд был и его другом тоже, а значит говорить что-то без его желания Секби не мог. Впрочем, как и держать язык за зубами. — Ничего. А что с ним? Ясеневский сжал зубы, нахмурился. Он понимал, что из Секби, вероятно, ответа он не вытащит. А тем более из Алфедова. Быть может... Джаст? Санчез попытался успокоиться и повернулся к брату. С надеждой посмотрел на него, положил руку на плечо. Анненский точно что-то знал, но упорно молчал. Поэту же было искренне жаль родственника. Он прекрасно видел, как тот мучается, гадает, хватается за любую надежду, лишь бы понять, почему всё так вышло. Все негативные чувства, что только что испытывал Джаст, мигом испарились, когда он увидел жалобный и опустошённый взгляд Саши. Поэт был убеждён, что Санчез любил Барси. По-своему. Их чувства были схожи, но так же сильно отличались. Просто Голд понимал их и называл своими именами, а Ясеневский даже осознать не мог. Это точно не сравнится с той глупой беспричинной симпатией, что испытывал Саша сейчас по отношению к Пугоду. Это было намного глубже и красивее. Это было взаимно. Анненский всё же пожалел брата. Санчез не был виноват, что всё так сложилось и точно не заслуживал того, что сделал Барси. Поэт аккуратно протянул руку и положил её на спину брата, приобнимая. Тот в ответ прильнул к нему ближе и положил голову на плечо. Секби и Алфедов с сочувствием посмотрели на этих двоих, но вмешиваться не стали. Решили, что только помешают сейчас. — Саш, это было его решение. Мы не можем знать точно, что сподвигло его на это. Но ты здесь ни при чём, я уверен. Вероятно, после того, как школа сгорела, у Голда просто не осталось свободного времени, ведь сейчас он с семьёй разгребают долги, что заработали из-за этого. Санчез понимающе кивнул. Он и сам об этом думал. Всё же надеялся, что всё именно так. Что он не был виноват в том, что их дружба разрушена. ——— Звезды рассыпались по небу небольшими пучками. Джаст прильнул к окну, вглядываясь в скопления. Про некоторые из них он читал, про некоторые слышал. Анненский находил небесные тела волшебными, завораживающими. Он распахнул деревянную раму окна, запуская в свои покои ночной воздух. Внимательнее стал рассматривать природу снаружи. Из-за отсутствия света многие деревья казались полностью черными, как и дома, в которых не горели свечи. Поэт услышал шуршание и чьи-то тихие шаги по саду. Вдруг снизу мелькнула макушка с высокой шляпой. Джаст расплылся в улыбке. Пугод сразу заметил юношу, наблюдающего за ним из окна. Ординарцев закинул голову назад, подошёл ближе к стене дома, затем посмотрел на поэта снизу вверх, уголки его губ хитро приподнялись. — Добрый вечер, господин! — пришлось чуть повысить тон, чтобы Джаст услышал, — снова скучаете один? Позволите составить вам компанию? — В покои не пущу, — ответил Анненский, довольный собой, — вы и так сегодняшним утром пробыли здесь достаточно долго. Пугод рассмеялся. Он был доволен тем, что уже успел побывать там. — вы были очень любезны, когда впустили меня. — Должен признаться, это вышло случайно... Юноша прикусил губу, вспоминая о том, в каком виде он встретил гостя. Но в самом деле эта мысль даже оказалась приятной. — Вы жалеете, Джаст? — он неожиданно обратился к собеседнику по имени, — неужели не понравился подарок? Поэт отрицательно покачал головой, опираясь локтями о подоконник. — Нет, совсем нет. Наоборот. Пергамент отличный. Ординарцев довольно кивнул и решил снова попробовать узнать юношу получше. Уж слишком сильно его интересовало то, о чём поэт думает. — Может, тогда покажете, что вы написали? Джаст смущенно отвёл взгляд, на этот раз всерьёз размышляя о том, стоит ли показывать Пугоду свои стихи. Учитывая, что они были посвящены юноше. Всё же Анненский испытывал некую вину за то, что позволял себе писать и думать о женихе своего брата, пусть и двоюродного. А ведь Ординарцев тоже всё понимает и всё равно продолжает просить поэта о чём-то. Может ему и правда интересны лишь стихи и он поэтому крутится вокруг? — Вы знали, что вас очень ждёт Санчез? Думаю он бы с радостью показал вам всё, о чём попросите. Тут же Джаст осознал, что именно он произнес и как это прозвучало. Стало ещё более неловко, когда он понял, что сказал о брате слишком много. Вероятно, если бы Саша слышал, ему бы это не понравилось. А Пугод лишь хмыкнул, ещё больше улыбаясь. — Поверьте, знал. Но, как видите, я здесь. У вас. Анненский смутился. И правда. Ординарцев ведь не глуп. Всё, что он делал и говорил было вполне осознанно. От этого что-то внутри Джаста приятно щекотало, гордилось собой и хотело большего. Появилось желание узнать юношу поближе: на что он способен и как далеко готов зайти. — Как вы смотрите на то, чтобы встретиться снова? — спросил Пугод, — за территорией поместья, быть может завтра? Юноша пригласил поэта на встречу, вдвоём и за пределами этого дома. Анненский совсем не понимал его мотивов, отчего такой дворянин вообще им заинтересовался? Ещё и желал проводить с Джастом время. Анненский не был обделён вниманием в обществе, но со стороны Пугода это было необычно. Но оно манило, зазывало поэта к себе. Даже несмотря на то, что Ординарцев являлся женихом Санчеза. Это ведь просто встреча, так? Свидание, быть может. Но не больше. Джаст просто попробует. Если дело дойдёт до свадьбы, он остановится. Обязательно остановится. — Только в те же часы, что сейчас. Не хочу, чтобы кто-то нас заметил.