Когда солнце целует луну

Близилось время ужина, а скука всё больше накрывала своей пеленой юного поэта. Попытки создать новое произведение совершенно ни к чему не приводили — слова в строки не складывались, а те в свою очередь напрочь отказывались становиться в лад. Тогда Джаст решил, что на этот вечер ему срочно нужно найти компанию, которая сможет подарить ему вдохновение и скрасить столь долгие часы одиночества. Конечно, первым на ум тут же пришёл приезжий господин, с которым в последнее время Анненский проводил свой досуг всё чаще. Да и сам Пугод весь день, за исключением обеденных часов, оставался в своих покоях. Даже Санчез не сделал попытки предложить Ординарцеву прогулку или беседу, как было всю неделю до этого. Вместо этого Ясеневский вместе со своими друзьями отправился на озеро, находившееся недалеко за городом, чтобы искупаться там в невыносимую жару. Совсем скоро они должны были вернуться. ——— Точно такой же день был и два года назад. Только тогда их компания встретилась в полном составе: Джаст и Барси присоединились к господинам. Вода в озере была особенно тёплой, хотя там и было достаточно глубоко. Совершенно себя не стесняясь, Саша быстро стянул давно душащий в шее фрак, брюки, запнулся о ботинки и чуть не упал в высокую ярко-зелёную траву. Оставаясь в одном белье, он мог похвастаться весьма удачным телосложением и белой, будто полностью окутанной пудрой кожей, которая даже спустя неделю прогулок под ярким палящим солнцем не потемнела от загара. Вслед за ним разделся и Секби, который уже начал параллельно подбадривать ребят заняться тем же. Другие юноши были чуть поскромнее: Алфедов изъявил желание лишь промочить ноги, Барси купаться остался в рубашке, а Джаст любителем воды не оказался и решил остаться рядом с озером на небольшом деревянном выступе, чтобы смотреть и слушать своих друзей, нежась под лучами полуденного солнца и одновременно сгорая от них. Такое времяпровождение всегда происходило втайне от родителей, как можно дальше от дома, ведь не принято своё полуобнажённое тело всем подряд показывать, такое строго осуждается. Ну, а юношам на это было всё равно. Гораздо больше их волновала жара, от которой уже даже дома нельзя было спрятаться, так что единственным выходом было часами в воде плескаться, чтобы хоть на каплю охладиться. Секби, с ног до головы сырой настолько, что даже волосы назойливо к лицу липли, подплыл к пирсу, сложил на него руки, прямо как за партой, и подтянулся всем телом. — Ты почему не купаешься? Джаст, распластавшись по горячему дереву, нехотя повернул голову к юноше, щурясь. — Это выходит за рамки приличия. А ещё в озере глубоко. — Плавать не умеешь? — смеётся Секби, — или нас, мужчин, смущаешься? — ...и змеи плавают. Юный господин сначала не поверил, ведь Анненский любил часто шутить и издеваться над другими, но вдруг он сам почувствовал, как вокруг его ноги начинает обвиваться что-то скользкое и грубое, стискивая кожу. От страха Секби совсем перестал чувствовать собственные конечности, тело показалось до ужаса тяжелым и неуправляемым. Сначала руки соскользнули с пирса, затем и он опустился в воду по самый нос. Глаза его зажмурились, а рот открылся, чтобы воздуха побольше захватить, но вместо этого внутрь попала лишь горькая, грязная вода. Вверяясь последним инстинктам, юноша изо всей силы сначала ногу выпрямил, а затем резко в колене согнул, вырываясь из твердой змеиной хватки. Почувствовав заветную свободу, он попытался плыть, но вместо этого лишь руками в воде барахтал, как ребёнок. Когда же его глаза наконец увидели ожидаемый свет, он ухватился за эту надежду и всеми силами наверх бросился, вынырнул, а после на выступ у озера в страхе забрался. Уже на пирсе Секби завалился на Джаста, мокрыми и грязными волосами пачкая фрак последнего, на что получил недовольный возглас вперемешку со смехом. Открывать глаза юноша не торопился, пытаясь сперва отдышаться и прийти в себя. Анненский, кряхтя и ругаясь, выполз из-под господина, всё ещё не сумев остановить смех. Ногу Секби снова свело в том самом неожиданном прикосновении, стискивая конечность. Неужели опять змея? Но в этот раз юноша уже был на суше, в безопасности. Он быстро вскочил, чтобы скинуть с себя рептилию, но вместо страшного пресмыкающегося на своей ноге юноша увидел лишь ладонь Санчеза, плавающего рядом с пирсом. А затем вся компания снова разразилась смехом. В один миг весь страх Секби испарился, оставляя на своём месте легкую, дружескую обиду и осознание, что его обманули. — Вы двое точно братья. Не сговариваясь подставили меня! — он локтём ткнул в бок Джаста. Тот, подскользнувшись на сыром дереве, чуть не упал в воду книзу носом, но Секби вовремя успел его под руку схватить, удерживая. Джаст получил по заслугам за свои издевательства, значит юноша мог быть спокоен. Тем временем Барси, который всё это время наблюдал за развитием событий, подплыл к Саше сзади, приобнял за шею и запрыгнул юноше на спину, смеясь. — Анненский и Саша такие молодцы. Их бы по-хорошему вдвоём утопить. Он прильнул щекой к макушке Ясеневского, потираясь с улыбкой о сырые волосы и прижимаясь к холодной под водой коже. Ощущение почти полностью оголённого чужого тела даже сквозь собственную рубашку заставляло Голда хотеть прильнуть к Санчезу ещё сильнее, прикоснуться настойчивее, сжать друга в руках. Саша одновременно млел от нежных прикосновений сзади, сердце в груди билось горячо, хоть такое внимание и было только дружеским, но и хотел возразить в ответ из-за покушения на свою душу. Только вот не смог даже слова Барси против сказать, наслаждаясь лаской и откидывая голову назад, к чужой теплой шее. Тем временем будто случайно, не замечая, Голд водил пальцами по его груди, медленно, касаясь лишь слегка, а ногами крепче обвивал талию юноши. — Лучше держите свои планы в секрете, господин Голд — произнёс Джаст, ухмыляясь, — и прекратите соблазнять моего брата. Секби и Алфедов рассмеялись в голос. Они были согласны со всеми высказываниями Анненского, ведь тоже заметили эти явные нежности, происходящие между двумя юношами. А вот Санчез и Барси оказались возмущены, ведь совсем-совсем не придавали прикосновениям романтического подтекста. По крайней мере убеждали себя, что его там нет. Безрезультатно. Голд отстранился от спины друга, отплыл подальше, чтобы больше не вводить их двоих в смущённое положение. Ясеневский и вовсе хотел поскорее скрыться от чужих глаз, ведь его чувства не удалось спрятать даже от посторонних, когда он сам не смел давать им название. ——— Дверь в чужие покои раскрылась с раздражающим скрипом. Джаст не хотел, чтобы из-за этого звука кто-то заметил, что юноша навещает Ординарцева. Не по статусу им встречи. Хотя компания друг друга оказалась самой захватывающей и трепетной в этом поместье. — Господин? Вы здесь? — спросил поэт, заранее зная ответ, просто чтобы обозначить своё присутствие. Раздался шорох где-то за окном, а затем в сторону была отодвинута тюль, висевшая между комнатой и балконом. Оттуда показался силуэт юноши. Он одарил вошедшего теплой, приветственной улыбкой и жестом руки подозвал к себе, не проронив ни слова. Анненский прошёл внутрь спальни, нарушая тишину шаркающим звуком трения обуви о дорогой ковёр. — Я хотел пригласить вас сыграть пару партий в шахматы до ужина. Признаться, я умираю от жары и скуки. Анненскому пришлось пригнуться, чтобы слишком сильно не сдвинуть штору. Его лицо после выхода на балкон сразу обдало приятным теплым ветром, а взгляд упал на Ординарцева: тот стоял без своей привычной шляпы, прижавшись спиной к перилам. За его спиной находился вид позади поместья на город, в котором расположились дома зажиточных семей с красивой, светлой архитектурой. Рядом с господином стояло плетённое кресло, на которое юноша небрежно бросил книгу — ей и был занят господин несколько минут назад. А теперь всё его внимание оказалось на молодом поэте. — Почему же вы не отправились на прогулку со своим братом и его компанией? Я слышал, они собирались пригласить вас. Действительно, так и было. Ещё во время завтрака Пугод наблюдал за сборами Ясеневского и тем, как двое его друзей завели беседу, пока ожидали его возле кареты. — Особенно один господин, фамилию которого мне ещё предстоит узнать, — продолжал Пугод, — Секби, кажется. Он очень жаждал видеть вас сегодня: расспрашивал, ожидал. Вы умеете завлечь чужое внимание, Джаст. Анненский смутился. Никто до этого не упрекал его в большом количестве интереса к себе. Кажется, Ординарцева это впечатлило. В голове промелькнула мысль, заставляющая Джаста захотеть по-детски наивно улыбнуться, ведь чужие слова, по ощущениям, были наполнены ноткой ревности. Это веселило и одновременно задевало за живое, чувство это было мучительно-сладким. — У вас отвратительные манеры, Пугод, — впервые называть того по имени было неловко, но поэт последовал его примеру. — Неправильно подслушивать чужие разговоры. Как и ревновать малознакомого господина. Ординарцева будто кипятком ошпарило. Он возмущенно дёрнулся, сразу принимая закрытую позу: руки скрестил на груди, плечи расправил, а голову отвернул в сторону. Пугод не ожидал, что юноша будет настолько прямолинеен. А тот теперь ещё и победно улыбался, понимая, что оказался прав. — Вздор! Я не ревновал вас. Пугод не стал приводить аргументы или как-либо оправдываться: смысла не было. Он лишь вздохнул, закатывая глаза, этим ещё больше развеселив Анненского. Тот своего самодовольства совсем не скрывал. Хитро улыбаясь, Джаст подошёл ближе и ткнул пальцем в чужую грудь, провёл вниз по темному жилету. — А кажетесь вполне уверенным в себе, господин. — А вы — скромным. Так веселит мысль о моей ревности? Пугод внимательно следил за прикосновением, иногда взглядом возвращаясь к лицу Джаста. Он открыл для себя что-то новое в этой улыбке и легком прищуре, что раньше в юноше не замечал. И это завораживало. — Непременно. Интересно увидеть новые эмоции на вашем лице, помимо привычного спокойствия и любопытства. Ординарцев фыркнул в ответ на высказывание, хотя слова юноши принесли ему удовлетворение. — Рядом с вами я испытываю множество различных эмоций. Честно говоря, иногда возникает желание вас придушить. А иногда... Пугод и так сказал лишнего, а теперь Анненский ещё и ждал, что тот закончит предложение. Или просто вредничал, потому что явно всё понял сам. — Иногда..? — томным голосом спросил Джаст. Ординарцев накрыл ладонь на своей груди собственной рукой, несильно сжал чужие пальцы, согревая. Поэт сделал шаг к нему, приблизившись вплотную. Он уже без стеснения поглаживал чужой фрак, нагло и откровенно. Юноша с вызовом посмотрел на господина напротив, ожидая реакции на такую близость. — Вот так? — продолжил Анненский. Он наклонил голову, рассматривая лицо Пугода, из-за чего тот почувствовал его дыхание на своих губах. Джаст без сомнений дразнил его. Слишком близко, слишком горячо. В ответ на такие ласки у Ординарцева внутри всё сжималось. Хотелось завладеть телом напротив, к себе прижать, расцеловать темную бархатную кожу, да так, чтобы поэт большего просил, чтобы на ухо низким жаждущим голосом шептал. Такие фантазии не в первый раз посещали разум Пугода, и он уверен — не его одного. — Да, именно так. Джаст... Рука в миг оказалась на затылке Анненского, пальцы мягко погладили по светлым волосам. Пугод заставил себя, наконец, посмотреть в глаза юноши. Это смущало: не просто чувствовать, но и видеть желание и такой же неприкрытый стыд в чужом взгляде. Поэт колебался. Понимал, что поступает неправильно. Да что там поступает — даже его чувства нездоровы. Но ничего больше он не хотел так сильно, как ощутить на себе внимание Ординарцева. Джаст всегда жил так, как нужно. От него ждали чего-то, и он соответствовал. Но в этот момент он мысленно отбросил свою совесть, долг и, наверное, верность семье в дальний ящик. Ему резко стало плевать, что будет с ним, когда рядом оказался Пугод. Тот одним своим видом выбивал юношу из привычной колеи жизни. И Анненскому это нравилось. Он не стал сопротивляться порыву, который давно, будто маленький демон на плече, шептал ему накрыть чужие губы своими. А когда прикосновение произошло, остановиться поэт уже не смог. Сначала мягко, на пробу, он прижался ко рту Ординарцева. Затем — увереннее. В груди от такой нежности затрепетал маленький огонёк, который бился о ребра, своим теплом и светом поражал легкие и, конечно, возвращался в сердце, где вновь и вновь растворялся до очередной волны трепета, заставляя Джаста аккуратно, но жарко сминать губы Ординарцева. Пугод ответил с жадностью. Контраст с чужими робкими движениями ощущался особенно сильно, когда господин мокрым языком коснулся рта Анненского, будто зализывая рану, но на самом деле спрашивая разрешения перейти границы. Влага от слюны и в миг возникшее возбуждение сыграли свою роль, застав поэта врасплох. От удивления он поддался прихоти Ординарцева и приоткрыл рот. Тот не мог не воспользоваться поддатливостью Джаста, поцеловал его глубже с характерным пошлым и страстным звуком, в ответ на который Пугод получил приглушенное мычание. Им он бессовестно наслаждался и, прося больше подобных звуков, жарче выцеловывал губы юноши. Ординарцев вёл, показывал и брал то, что ему было нужно. В том же самом нуждался и Анненский, который смущённо, но старательно отвечал на всё, пытался перехватить инициативу и доставить господину удовольствие. Руки поэта уже давно вцепились в воротник чужого жилета. После всех попыток любовников сдержаться и не трогать друг друга там, где делать это особенно сильно хочется, но не позволено, ткань явно останется неприлично помятой. Отстраниться оказалось ещё сложнее, чем юноши себе представляли. Они встретились взглядами, в которых так и маячила неловкость, сразу после того, как на протяжении нескольких секунд нагло исследовали рты друг друга. Мысли Пугода и Джаста явно были об одном и том же: теперь то, что происходит между ними, нельзя назвать обычным "интересом" или "приятной компанией". Это — связь, тяга и жажда большого. Анненский поджал губы и первым отвёл взгляд, так же как и отстранился на шаг. Происходящее начало пугать, но и вдохновлять одновременно. Ни с кем до этого у поэта не было такой близости, и теперь это стало поводом вернуться к своей литературной деятельности, ведь описать чувства, которые дарил ему Пугод — вызов, который Джаст сильно хотел принять. — Что же, эм... Это- Сбивчивую реплику юноши прервал голос лакея, зовущего гостя, начующего в покоях, на ужин. В попытках собраться после случившегося никто из находящихся внутри не услышал, как тот вошёл в спальню. — Господин Ординарцев, еда подана, просят к столу. От неожиданности Анненский широко распахнул глаза, прижал тыльную сторону ладони к губам. Мысленно он благодарил себя, что занимался с Пугодом непотребствами не в спальне, а на балконе и, благодаря этому, они не оказались застаты прислугой. Ординарцев, увидев беспокойство поэта, положил руку на его плечо, успокаивающе сжимая. — Передайте, что я ненадолго задержусь! Когда дверь захлопнулась, Джаст, наконец, выдохнул и позволил себе опустить голову, макушкой и лбом уткнуться в грудь господина. — Он сейчас пойдёт искать меня... Пугод запустил пальцы в белые волосы, поглаживая юношу по затылку и прижимая к себе так, будто Анненский был хрупким и нуждался в его защите, хотя на самом деле поэт стойкий, независимый и прямолинейный молодой человек, который сам поставит на место кого угодно. Вот только рядом с возлюбленным всё, чего он хотел — это подольше остаться в его объятиях. — Вам стоит поторопиться вернуться, пока не возникли вопросы. Нам повезло, что нас не поймали. Я бы никогда себе этого не простил. Несмотря на слова Ординарцева, поэт продолжил какое-то время стоять, млея от ласки. А тот не смел отказывать ему в этом, перебирая светлые пряди. ——— Во время ужина за одним столом оказались две семьи: Ясеневские и Ординарцевы. Тишину в столовой нарушал только звон приборов о тарелки, голоса слышны не были. Все надеялись, что диалог о важной теме начнет кто-то другой, возьмёт на себя ношу быть тем, кто огласит всем ясный вердикт. Моддичат нервно переглядывался со своей женой, посматривал на Санчеза, который в ответ выгибал бровь, ведь уже давно ожидал, когда услышит желаемое. И только два человека за этим столом думали совершенно не о надвигающейся свадьбе. Джаст не мог выкинуть из головы вкус чужих губ, руки на себе и подрагивающий голос. Он то и дело встречался взглядом с Пугодом, но затем сразу же отворачивался, сам не понимая, почему теперь смотреть на господина казалось чем-то совершенно запретным и сладким. Господин Ясеневский был первым, кто осмелился подать голос. Он громко прокашлялся, привлекая внимание всех за столом. — Господа, я думаю пришло время сообщить вам очень важную новость, над которой мы долго думали с семьей Ординарцевых. Сердце Джаста забилось чаще. Он уже знал, что он услышит, но даже думать об этом было больно и мерзко. Напряжение вокруг стало почти осязаемым от ожидания. Он в последний раз глянул на возлюбленного, тот ответил тем же, и в его глазах отражалось всё сожаление и тоска его души. — Пугод и Санчез совсем скоро будут помолвлены, — продолжил Моддичат. Саша облегчённо выдохнул. Теперь Ординарцев не сможет выкрутиться и, наконец, будет с ним. Ясеневский обретёт дом, спокойствие и любовь, которой будет делиться с мужем. Всё будет так, как должно быть. Санчез давно мечтал об этом, боялся и тревожился, что Пугод решит быть с Джастом. Но теперь всему их роману придёт конец. Ведь Саша сам попросил отца устроить свадьбу как можно скорее. Ему уже за последние десять минут надоело наблюдать, как его любовь не может оторвать глаз от брата Ясеневского. А тот и не был против его внимания. Что же, Санчез сделает так, чтобы у Ординарцева больше не было и шанса проявиться в чужую сторону. Ведь он не позволит снова причинить себе боль. — Примерно через неделю. У всех есть время подготовиться, а у молодожёнов — познакомиться поближе, — продолжил Ординарцев, отец Пугода. У Анненского, кажется, даже потемнело в глазах. Все его надежды и мечтания рухнули. Он ведь только обрёл счастье, смысл. А теперь он снова остался ни с чем. Сердце кололо от мысли, что Ординарцев будет так же ласкать, целовать и лелеять будущего мужа. Это ведь не так? То, что было с Пугодом останется "их". Их местом, их временем и именно их чувствами, которые возлюбленные не предадут. Джаст хотел бы снова и снова тонуть в объятиях Ординарцева, которые были такими теплыми и безмятежными. Даже если Пугод больше не принадлежит ему, поэт не сможет забыть собственных чувств. Густое, давящее молчание нарушил громкий звон посуды и звук отодвигающегося стула. Анненский коротко прошептал что-то про то, что ему нездоровится, и вышел из-за стола. Стоило ему повернуться к присутствующим спиной, его холодная и спокойная маска спала с лица, обнажая настоящие, гнусные и противные эмоции: злость, стыд, обида. Наблюдать за тем, как юноша уходит, Ординарцеву было тяжело. Он уже думал броситься за ним, за руки взять любимого, горячо прошептать о том, что только его любит, и они смогут справиться со всем. Ради того, чтобы не видеть, как человек, который пару минут назад нежно целовал его, дразнил и обнимал, теперь разбивается изнутри. Именно из-за Пугода. Из-за его неаккуратности и неумении думать о последствиях. Он же знал, чем всё закончится и всё равно не смог устоять перед юным поэтом, не смог уберечь его от разочарований и грусти. А теперь ему приходится нервно сжимать собственные кулаки на коленях и отводить виноватый взгляд. Больше всего на свете он сейчас ненавидел то, что окружало его в этой комнате: светлые выкрашенные стены, огромную люстру под потолком, огоньки от свечей которой отражались в полузакрытых глазах господина. То, как где-то в темноте за окном игриво щебетали птички, будто издеваясь над чувствами Ординарцева. Даже еда от прекрасных поваров на вкус казалась отвратительной, такой же сухой и безжизненной, как любовь Пугода к своему жениху. Это почему-то показалось господину забавным. Он расплылся в саркастической улыбке, которую все вокруг приняли за радость помолвке. ——— Я продрог не от холода, а от стыда, Что поверил, желал, не скрывая. Думал, смогу быть в тени навсегда, В тени под деревом города рая. Я погиб и воскрес, но остался там. В тех объятиях, запретных, как тот самый плод, Что разделили мы с вами тогда пополам, На игральной доске оставив свой ход. Теперь понимаю: ошибка, провал — Было с вами в тот день связаться. И дышать той любовью, какой ты дышал Означало смерти от вас придаваться. Но гибель моя мне страшна не была, Боялся тепло ваших губ упустить. Иначе бы зря любовь моя вновь горела дотла Стоило вам моё имя украдкой произносить.