Стеклянная бабочка

Апрель в Мустафу выдался тёплым. Вишня цвела так буйно, что лепестки залетали даже в самые грязные переулки, делая их на миг красивыми. Изуку Мидория любила эту пору. Воздух становился сладким, солнце — мягким, а люди — чуть добрее. Или ей просто хотелось так думать. В то субботнее утро она выехала из дома одна. Мама была на смене в больнице (она работала медсестрой, и её причуда — слабое притяжение мелких предметов — помогала доставать осколки из ран). Изуку оставила записку на холодильнике: «Ушла в книжный. Вернусь к обеду. Люблю тебя». Инко ответила сообщением: «Будь осторожна, моя кроха. Включай геолокацию». Изуку вздохнула, включила геолокацию и выкатилась за дверь. Она была одета в своё любимое весеннее пальто — светло-зелёное, почти цвета молодой листвы. Под ним — простая белая блузка и длинная тёмно-синяя юбка, которая скрывала ноги. Волосы собраны в низкий хвост, на шее — мамин кулон в виде бабочки. Коляска была чистой, колёса накачаны, подушка на сиденье — ортопедическая, чтобы не болела спина. Она чувствовала себя почти нормальной. Почти. Торговая улица «Лайтсайд» находилась в двадцати минутах езды от дома. Изуку знала здесь каждый пандус, каждый заниженный бордюр, каждую кофейню, где не было ступенек. Она составила маршрут заранее, как настоящий стратег. Никаких сюрпризов. Но сюрприз ждал её за углом. Она свернула на главную пешеходную улицу и замерла. Поток людей расступился, и она увидела их. Группу подростков в знакомой форме — тёмно-синие пиджаки, белые рубашки, красные галстуки. ЮЭй. Академия героики. Первый курс, судя по их виду — ещё не обстрелянные, но уже гордые. Изуку прижалась к витрине книжного магазина, пропуская их. Она привыкла уступать дорогу. Её коляска была маленькой, и она сама была маленькой — её легко можно было не заметить. Иногда это спасало. Они прошли мимо, громко смеясь. Изуку узнала некоторых — по телевизору, по журналам, по своим тетрадям. Высокий парень с хвостом и хитрым лицом — это, кажется, Монома? Нет, не он. Другой. Парень с черными волосами — Кимино? Или это не из ЮЭй? Она не успела разобрать. Но один из них остановился. Парень с красными волосами, острыми зубами и золотистыми глазами. Он наклонился к ней с высоты своего роста — огромный, как монумент. — Эй, малыш, — сказал он. — Ты потерялась? Где твои родители? Изуку подняла голову. Её сердце ёкнуло — от неожиданности, от страха, от привычной защитной реакции. Она ненавидела, когда её называли «малышом». Но она улыбнулась — той самой улыбкой, которую отточила за годы. — Нет, я просто жду, когда пройдёт толпа, — сказала она вежливо. — Спасибо за беспокойство. Парень хмыкнул и хотел что-то добавить, но его перебил другой голос — спокойный, ледяной. — Кимино, отстань от человека. Изуку перевела взгляд. Шото Тодороки. Двухцветные волосы, шрам на левом глазу, безразличное выражение лица. Он смотрел на неё без интереса, но в его голосе была сталь. Парень — Кимино — пожал плечами и отошёл. — Я просто пошутил, — буркнул он и двинулся дальше. Группа почти прошла. Изуку выдохнула и уже собралась ехать в книжный, как вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на неё. Не так, как смотрят на случайного прохожего. А так, как смотрят на призрака. Она подняла глаза и встретилась с красными глазами, которые узнала бы из тысячи. Кацуки Бакуго стоял в десяти метрах от неё, вжатый в толпу одноклассниками. Он был выше, шире, чем в детстве. Плечи — как у взрослого мужчины. Лицо — острое, злое, красивое той опасной красотой, которая притягивает и пугает одновременно. Его форма сидела идеально, красные галстук развевался на ветру. В руках он держал пакет из магазина одежды. Он смотрел на неё. Изуку поняла это сразу. Она замерла. Колёса коляски заскрипели, когда она инстинктивно попыталась откатиться назад, но позади была витрина. Некуда. Она была в ловушке. — Бакуго? Ты чего встал? — спросил кто-то из группы. Парень с чёрными волосами, похожий на птицу. Токоями? Нет, другой. Кацуки не ответил. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его одноклассники переглянулись, но никто не остановил его. Изуку сжала ручки коляски. Её пальцы побелели. Она чувствовала, как дрожит — мелкой, противной дрожью, которую не могла контролировать. Она надеялась, что он пройдёт мимо. Что он не заметил её. Что она для него — пустое место. Он остановился прямо перед ней. В двух шагах. Его тень упала на неё, накрыла целиком — он был почти на тридцать сантиметров выше, даже с учётом того, что она сидела. Изуку смотрела на его грудь, потому что поднять голову выше было страшно. — Мидория, — сказал он. Не спросил. Констатировал. Её имя прозвучало из его рта впервые за четыре года. И оно обожгло, как пощёчина. — Кач… — она запнулась. — Бакуго-кун. Она не имела права называть его Каччаном. Это право она потеряла в тот день, когда он сказал «отвали». Он молчал. Смотрел на неё сверху вниз. Его взгляд скользнул по её коляске, по её тонким рукам, по её крошечному телу, утонувшему в зелёном пальто. Изуку чувствовала себя насекомым под лупой. — Ты… — он начал и замолчал. Его челюсть напряглась. Он явно не знал, что сказать. Это было так непохоже на того Кацуки, который всегда знал, как ударить словом. — Я просто проезжала мимо, — быстро сказала Изуку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не хотела… я сейчас уеду. Она развернула коляску — резко, почти панически — и чуть не врезалась в прохожего. Её колёса заскрежетали по асфальту. — Стой, — сказал он. Она замерла. Спиной к нему. — Ты… — он снова запнулся. В его голосе не было привычной злобы. Было что-то другое — неуверенность? Изуку не поверила своим ушам. — Ты где учишься? Она медленно повернула голову. Посмотрела на него через плечо. Он стоял, сунув руки в карманы, но его плечи были напряжены, как струны. — На домашнем обучении, — ответила она. — Онлайн-академия «Феникс». — Не слышал, — буркнул он. — Ещё бы, — тихо сказала она. — Там учатся… такие, как я. Слово «калеки» повисло в воздухе, хотя она его не произнесла. Кацуки молчал. Его одноклассники начали подходить ближе, с любопытством разглядывая миниатюрную девочку на коляске, с которой их взрывной товарищ вдруг решил заговорить. — Бакуго, ты знаешь эту девушку? — спросил парень с круглыми щеками и пухлыми губами. Денки Каминари, если Изуку не ошиблась. — Не твоё дело, тупица, — рявкнул Кацуки, но в его голосе не было обычной силы. — Я бывшая одноклассница, — сказала Изуку, чтобы разрядить обстановку. — Мы учились в одной начальной школе. Очень давно. — Бывшая, — повторил Кацуки, и это слово прозвучало как приговор. — Ого, — сказала девушка с короткими розовыми волосами и круглыми щеками. Мина Ашидо. — Ты такая маленькая! Тебе сколько лет? — Пятнадцать, — ответила Изуку. — Пятнадцать?! — удивился парень с красными волосами и зубами акулы (Изуку мысленно щёлкнула: Эйджиро Киришима, дружит с Бакуго, причуда «Закалка»). — Ты выглядишь на десять. Изуку улыбнулась — той самой защитной улыбкой. — Да, я маленькая. Травма позвоночника затормозила рост. Тишина стала тяжёлой. Кто-то кашлянул. Мина опустила глаза. Киришима почесал затылок. — Ладно, пошли, — сказал Кацуки резко и развернулся. — Мы не для того сюда пришли, чтобы пялиться на… Он не договорил. Но все поняли, что он хотел сказать. «На калеку». Изуку опустила голову. Её зелёные волосы упали на лицо, скрывая глаза. Она услышала, как они уходят — шаги, смех, голоса. Кто-то спросил: «Бакуго, а почему ты с ней заговорил?» Он не ответил. Она осталась одна посреди Торговой улицы, среди лепестков вишни и равнодушных прохожих. Маленькая, хрупкая, сломанная. — Не плакать, — прошептала она себе. — Не здесь. Не сейчас. Она заехала в книжный магазин, купила журнал «Геройские хроники» (на обложке — Всемогущий, улыбающийся своей великой улыбкой) и покатила в парк кормить уток. Утки не спрашивают, почему ты на коляске. Уткам всё равно. Она сидела на пандусе у пруда, бросала хлебные крошки и думала о том, как изменился Кацуки. Он стал выше, шире, взрослее. Но его глаза… его глаза остались такими же. Красными, горячими, полными чего-то, что она не могла прочитать. Он не назвал её «калекой». Не пнул коляску. Не порвал тетрадь. Он просто стоял и смотрел. И спросил, где она учится. «Почему тебя это волнует, Каччан?» — подумала она. Ответа не было. Только утки крякали и ветер трепал её зелёные волосы. А в это время в кафе на той же Торговой улице Кацуки Бакуго сидел за столиком, сжимая стакан с колой так, что пластик трещал. Киришима сидел напротив и смотрел на него с беспокойством. — Бакуго, ты в порядке? — спросил он. — Эта девочка… она кто? — Никто, — отрезал Кацуки. — Забудь. Но сам он не мог забыть. Её лицо. Её огромные зелёные глаза. Её тонкие руки, сжимающие ручки коляски. Её голос — тихий, осторожный, как у зверька, который боится, что его убьют. Он вспомнил тот день в спортзале. Как он сжал её запястье. Как она вскрикнула. Как он сказал: «Хочешь узнать, что такое по-настоящему больно?» Ему стало тошно. — Чёрт, — прошептал он и отставил стакан. — Что? — не понял Киришима. — Ничего. Заткнись. Он уставился в окно. На улице, мимо кафе, проехала девочка на коляске — но не та, другая. Старше, крупнее. И на секунду ему показалось, что это Изуку. Сердце пропустило удар. — Идиотка, — сказал он в пустоту. — Зачем ты выехала на ту дорогу? Зачем ты вообще появилась? Он не знал, что ответ на этот вопрос будет преследовать его ещё долго. Изуку вернулась домой к обеду. Мама ещё не пришла. Она поставила коляску на зарядку (электрический привод для подъёмов), перебралась на кровать и открыла ноутбук. На экране — чат «Феникса». Новые сообщения от однокурсников: «Мидория-сан, у тебя есть анализ причуды „Разложение“?» и «Ты видела вчерашний бой на 2-м канале? Ошибка героя стоила жизни заложнику, как думаешь?» Она ответила на всё. Спокойно, чётко, профессионально. А потом закрыла ноутбук, свернулась калачиком на кровати — маленький зелёный комок среди белых простыней — и позволила себе заплакать. Тихо. Чтобы никто не услышал. — Я не боюсь тебя, Каччан, — прошептала она в подушку. — Я боюсь, что ты никогда не изменишься. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старательно запечатала четыре года назад, теплилась крошечная искра. Он спросил, где она учится. Он не ударил. Он не пнул коляску. Может быть, Кацуки Бакуго, самый жестокий мальчик в её жизни, всё-таки менялся? Или ей просто хотелось так думать? Она уснула под звук дождя, который снова начал барабанить по крыше.