Гемофаг

Гермиона дождалась, когда Поппи принесёт ужин. Конечно, он притащил сюда эльфийку. Безоговорочно преданную. Гермиона может стащить с себя всю одежду и пытаться всучить ей тысячей способов, но эта домовиха с большой долей вероятности никогда свободу не примет. Она пошла на преступление ради него. Добби тоже делал разные мерзкие вещи для семьи Малфоев. Девушка опиралась о стену, стараясь казаться спокойной, хотя каждое движение отзывалось болью в шее. Тонкие ручки-веточки эльфийки тряслись так, что тарелка едва не упала. — Поппи, — шёпотом начала Гермиона, блокируя собой выход из комнаты. Она знала, что это низко, что это давление на самое слабое звено, но отчаяние было сильнее. — Поппи, пожалуйста. Послушай меня. Эльфийка замерла, огромные глаза наполнились животным страхом. — Мисс… Поппи должна накормить и… — Ты должна помочь мне! — голос Гермионы дрогнул, срываясь на шёпот. — Ты видишь, что он делает. Ты видишь, что происходит. Он болен, я понимаю! Но он…он убьёт меня, рано или поздно. Или сведёт с ума. — Нет! — Поппи затрясла головой, её уши хлопали по плечам. — Хозяин не убьёт! Мастер Драко… он лечится! Мисс — лекарство! — Я не лекарство, а человек! — Гермиона бессильно топнула ногой, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Он превратил меня в вещь. И ты помогаешь ему. Ты же хорошая, Поппи! Ты приносишь мне еду, я чувствую, ты жалеешь меня. Так помоги по-настоящему! Хоть на минуту ослабь защиту у выхода. Или… или передай записку. Одну записку в Министерство. Никто не узнает, что это ты! Идея с запиской, казалось, особенно испугала эльфийку. Она заломила руки, взгляд метнулся к двери, будто боясь, что Драко уже стоит там. — Нельзя! — писклявый голос стал совсем тонким, полным настоящей агонии. — Поппи не может! Хозяин сказал… Поппи не может ослушаться! Поппи не может предать семью! — Это не предательство! Это спасение! — настаивала Гермиона, делая шаг вперёд. — Спасение и его, и меня! Ему помогут. Найдут другой способ. А если нет… — она сглотнула, — …он сам сказал, что он как ходячий труп. Разве это жизнь? Ты хочешь, чтобы «твой мастер» вечно жил в аду, питаясь чужими страданиями? На глазах Поппи выступили слёзы, крупные и прозрачные. Она смотрела на Гермиону с таким раздирающим сердце состраданием и таким же всепоглощающим ужасом. — Поппи… любит мастера Драко, — выдохнула она. — Не может сделать ему больно. Он и так… переносит боли. Всё время. Поппи слышит, как он стонет по ночам. Поппи видит. Если мисс уйдёт… он умрёт. Сломается. Поппи не может этого допустить, — она вытерла лицо грязным краем своего балахона. — И… и хозяин был бы прав. Если Поппи предаст… что тогда будет с Поппи? Куда Поппи пойдёт? Последний вопрос прозвучал с детской, беспомощной искренностью. Для домовихи не существовало мира за пределами служения Малфоям. Её личность, безопасность, смысл жизни — всё это было вплетено в эту службу. Свобода для неё была не даром, а изгнанием в небытие. Гермиона отступила. Внутри всё скручивалось и казалось – вот-вот разорвётся. Я только что делала с ней то же, что Малфои делали с эльфами годами, — давила, уговаривала, пыталась заставить её поступить против её воли. Ради «правильного» дела. Ради её же блага. От этой мысли стало тошно. Девушка смотрела на рыдающую, перепуганную эльфийку и понимала, что проиграла. Не потому, что Поппи была зла. А потому что она была сломана той же системой, только гораздо раньше и гораздо основательнее. Её цепи были не на руках, а в самой душе. — Хорошо, Поппи, — тихо сказала Гермиона, её голос стал пустым. — Забудь, что я просила. Поппи кивнула, всхлипывая, не поднимая глаз. – Но я могу тебя кое о чём попросить? – Если это не…, – настороженно приподняла кожистые ушки домовиха. — Нет, – быстро ответила гриффиндорка. – Малфой, – выдохнула девушка тихо и в ответ на вопросительный взгляд огромных глаз пояснила. – Позови, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Эльфийка энергично закивала и выскользнула из комнаты. Дверь бесшумно закрылась. Гермиона осталась одна. Не только в комнате. Она осталась одна в своём отчаянии. Последний мостик к внешнему миру, пусть шаткий и полный страха, только что рухнул. И рухнул не из-за злого умысла, а из-за любви — уродливой, рабской, слепой, но от этого не менее сильной. Теперь её тюрьма была абсолютной. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как пустота внутри разрастается, грозя поглотить её целиком. Шея саднила — она машинально провела пальцами по заживающим ранкам. Два аккуратных прокола. Его метка. Дыши. Гермиона заставила себя сделать шаг. Потом другой. Подошла к камину — бесполезному, холодному, но единственному, что напоминало о доме, об огне, о чём-то живом. На полке стояла свеча. Белая, восковая, в высоком серебряном подсвечнике — декоративная, как и всё здесь. Но настоящая. Спички нашлись тут же, в маленькой шкатулке. Гермиона зажгла фитиль, и маленькое пламя дрогнуло, разгоняя тени по углам. Она поставила свечу на столик у кровати, туда, где её можно было видеть лёжа. Села, обхватив колени руками, и уставилась на огонь. Когда она догорит, пройдёт сколько-то времени. Я смогу считать. В голове пронеслась горькая мысль: раньше она считала дни по срокам сдачи отчётов и встречам с друзьями. Теперь будет считать по свечам. Если Поппи будет приносить новые. Если нет — придумаю что-то ещё. Она смотрела на пламя, и дыхание становилось глубже, ровнее. В этой комнате, где всё было подчинено его воле — свет, воздух, тишина — этот огонь принадлежал ей. Это было мало. Смехотворно мало. Но это было. Она всё ещё была здесь. Она всё ещё была собой. *** Малфой появился не сразу, дав девушке время прочувствовать всю унизительность её положения — заточённая, выпрашивающая аудиенции у тюремщика. Когда парень вошёл, он выглядел почти оживлённым. Разгладились морщины усталости вокруг глаз. Раздражающе здоров. На сколько хватит выпитой им порции? Как часто ей нужно это терпеть? Гермиона усилием воли остановила руку, чуть было инстинктивно не метнувшуюся, чтобы потереть шею. Сделала глубокий вдох, собирая мысли в кучу. Ум – это её оружие. Сейчас её разум, отточенный годами учёбы, лежал в ножнах беспамятства и тоски, покрываясь бессилием, как ржавчиной. Малфой не просто отнял у неё палочку. Взял в заложники её собственный ум. Каждой своей колкостью, каждым намёком заставлял мозг девушки работать — анализировать, искать слабости, строить планы. Не стоит покорно ждать, сидеть без дела. Выдох. Ещё раз. И столько раз – сколько понадобится. Гриффиндорка методично, почти навязчиво, исследует комнату в сотый раз. Не взглядом пленницы, а учёного, криминалиста, стратега. Трогает швы в обивке стула, прислушивается к скрипу половиц, изучает узор на ковре не как украшение, а как возможную карту или шифр. Не отчаиваться. Пока ждала его, даже заставила себя поесть. Так было нужно. Сперва Гермиона сверлила взглядом остывающую еду на подносе, который оставила Поппи. Простая, но питательная: густой суп, кусок хлеба, фрукты. Злая, пустая и отчаянная мысль мелькнула и исчезла. Перестать есть, умереть с голоду, чтобы и он сдох тоже. Гермиона позволила себе долю секунды посмаковать мечту о глупой мести. Конечно, он заставит её есть силой. Смерть – это никогда не выход. Быстро подошла к столу. Села. Взяла ложку. Движения были механическими, лишёнными удовольствия. Гриффиндорка не ела. Она заправлялась. Каждый глоток тёплого супа был глотком не пищи, а топлива для ненависти. Каждый кусок хлеба — кирпичиком в стене решимости. Жевала медленно, тщательно, чувствуя, как тепло разливается по холодному, пустому желудку, вытесняя дрожь слабости. Выпила воду. Поставила пустую тарелку на место. Внутри не было сытости в привычном смысле. Было чувство выполненного долга. Перед самой собой. Перед тем, кем она была раньше — девушкой, которая знала цену знаниям, планированию и стратегическому запасу. Она подошла к ложному окну. Смотрела на падающие листья в саду-призраке. Нужно продолжать пытаться. Искать щели. Его слова. Его реакции. Приступы слабости. Она дождётся момента, когда его холодная маска даст трещину. — Говори, — парень опустился в кресло, развалившись в нём с театральной небрежностью. — Я весь внимание. Надеюсь, это не очередная лекция о морали. Они утомительны. — Твой… метод… не решение. Это временная мера. Рано или поздно меня найдут. И тогда тебе будет хуже. Но есть другой путь. Малфой приподнял бровь, явно развлекаясь. — О, интрига. Какой же? — Отпусти меня. Я даю слово не свидетельствовать против тебя о похищении. Вместо этого… помогу тебе. Мы с тобой. Вместе. Использую все свои связи в Министерстве, все ресурсы, которые есть у Гарри. Мы найдём способ снять это проклятие. Существуют специалисты по тёмным искусствам, артефакты… Парень рассмеялся. Звук был резким, сухим и лишённым всякой теплоты. — Наивная дура, — отрезал, а в его глазах не осталось и тени насмешки, только лёд. — Ты думаешь, я не искал? Потратил месяцы, Грейнджер. Рылся в библиотеках, которые тебе и не снились. Консультировался со… специалистами, которых твоё благостное Министерство отправило бы в Азкабан на веки вечные. Ответ один и тот же. Это не болезнь. Это — метка. Её нельзя «вылечить». Её можно только кормить. Или умереть. — Но… — А что касается твоего великодушного предложения… — перебил он. — Допустим, я тебя отпущу. Ты действительно веришь, что они бросят все силы на поиски лекарства для Драко Малфоя? После всего? Нет. Меня либо прикончат, как опасное чудовище, либо, в лучшем случае, предложат «гуманное» содержание в какой-нибудь камере, где я буду получать свою «порцию» от анонимных доноров, пока не сойду с ума. Азкабан, Грейнджер, только с призраком надежды. Спасибо, не надо. Поднялся с кресла и подошёл к ней. От него по-прежнему тянуло холодом. — Ты не понимаешь самой простой вещи. Для них я уже мёртв. И для мира так будет лучше. — Но это безумие! Держать меня здесь вечно… — Опять ты о вечности! Это растяжимое понятие, — он усмехнулся. – Можешь применить свои способности для придумывания каких-то самоутешений. Например, высасывание души дементорами называют поцелуем. Мои укусы можешь тоже так называть. К тому же, тебе должно быть лестно… Парень сделал паузу, наслаждаясь её недоумением и отвращением. – Ты — мой личный, эксклюзивный источник жизненной силы. А я — твоя единственная защита от того, чтобы этот источник не иссяк раньше времени. Мы обречены друг на друга. Привыкай. *** За год до похищения Первые признаки были такими незначительными, что их можно было списать на стресс, на последствия суда. На тошноту от собственной бесячей жизни, в конце концов. Лёгкое головокружение на солнце. Неприязнь к резкому запаху специй в итальянском ресторане… Но потом появился голод. Не тот, от которого урчит в желудке. А тот, что скребётся изнутри по рёбрам, холодный и острый, как ледяная игла. Накатывал волнами, и с каждой новой мир терял краски, звуки становились приглушёнными, запахи — либо отталкивающими, либо наоборот, невыносимо манящими. Особенно один — медный, тёплый, жизненный. Драко молчал. Сказать отцу? Специально добиваться аудиенции в Азкабане? Суд над Люциусом был скорым. И вряд ли ему много осталось. Когда Драко видел его в последний раз, отец, осунувшийся и разбитый, смотрел в стену, ничего не видя и вряд ли слыша приговор. Его авторитет рассыпался в прах вместе с его разумом. Любимая детская угроза «мой отец узнает об этом» теперь вызывала лишь горькую усмешку. Его отец уже ничего и никого не узнавал. Обратиться к крёстному? И что ему сказать? Мне плохо, я чего-то хочу, но не знаю чего? Звучало по-детски жалко. Нет, нужно было понять самому. Быть сильным. Как его учили. Малфои сами решают свои проблемы. Переломный момент наступил после очередного изматывающего заседания Визенгамота. Он вышел на улицу, и волна дурноты накрыла с такой силой, что мир поплыл. Аппарировать в таком состоянии было самоубийством. Он пошёл, шатаясь, по тёмному переулку, остановился в изнеможении, прислонившись к холодной кирпичной стене. И тогда он увидел её. Молодую маглянку, спешащую куда-то, лёгкий плащ едва уловимо шуршал. Но ему этот звук казался очень близким. И запах. Металлический, пьяняще-привлекательный – перекрыл всё. Разум померк. В глазах потемнело, осталось только животное всепоглощающее «хочу». Драко не помнил, как оказался рядом. Помнил только безумный страх в её темных глазах, хриплый вскрик, который он заглушил, прижав женщину к стене и дёргая в сторону воротник. И затем — инстинктивный, рефлекторный укус в мягкую ткань шеи. Запах был чудесным. А вкус – отвратительным. Горячий, солёный, жирный, растекающийся и прилипающий к нёбу. Его тело взбунтовалось. Парень отпрянул, падая на колени, и его вырвало прямо на мостовую. Густая, почти чёрная субстанция. Кажется, там была и его собственная кровь, горло горело и казалось, что кожа внутри лопается, сходит пластами. Она выливалась наружу, смешанная с тем, что он проглотил — судорожными спазмами. Насыщения не наступило. Пустота и жгучее отвращение. Но… было и нечто иное. Смутное, тёмное удовлетворение где-то на дне души. Не от еды. А от акта. От причинённой боли, от страха в её глазах, от того что он, пусть и так, выплеснул наружу раздиравшие его гнев и отчаяние. Что-то внутри него удовлетворённо урчало, словно радовалось не крови, а самому насилию. Парень привёл себя в порядок заклинанием, стёр следы, оставил перепуганную, но живую женщину в переулке. В порыве лицемерного «великодушия» Министерство не лишило его палочки. Обливиэйт сработал. Дома, в кромешной тишине особняка, его трясло от холода и осознания. Во что он превращается? Ему нужна кровь. Жажда мучает дико. Но от её вкуса хочется блевать. Нужны были данные. Контроль. Эксперимент. Быстро. Как оказалось, голод — плохой советник, но отличный двигатель прогресса. Нужны были чистые, контролируемые данные. Нельзя полагаться на страх в чужих глазах и собственную рвоту как на показания. Нужен метод. Протокол. Выбрал жертву – молодой, заносчивый чиновник из Министерства, полукровка, который когда-то выслуживался перед его отцом. Этот часто работал на дому и при временном исчезновении не вызовет лишних вопросов. Драко сыграл на амбициях, заманил его под предлогом «передачи секретных архивов Люциуса» в заброшенный склад на окраине Лондона. Оглушил, пристегнул к трубе. Пока чиновник приходил в себя, мыча от ужаса, Драко уже натягивал кожаные перчатки. Просто лабораторный образец. Который потом ничего не вспомнит. Если, конечно, не… Это необходимо. Укус был быстрым и точным — в предплечье, рядом с локтевой веной. Он пил несколько секунд, ровно до того момента, когда отвращение и тошнота начали подступать к горлу. Эффект был тем же: тело отвергало «пищу», но не так яростно, как с магглом. Значит, магическая кровь чуть менее токсична, но всё равно яд. Драко оторвался, вытер рот тыльной стороной перчатки, уже запачканной кровью. Не стал смотреть в залитые слезами глаза. Как хорошо, что не орёт. Даже Силенцио не нужно накладывать. Он смотрел на рану. На пульсацию. Фиксировал. Затем — стандартный набор: очищающее заклинание и Обливиэйт. Оставил лишь смутное воспоминание о падении и ушибе — как будто человек просто поскользнулся в тёмном переулке. И затем – наблюдение. Он стал тенью – неделю мониторил свою «подопытную единицу». Бесконечная вереница судов избавила его от необходимости объясняться, зачем Малфой каждый день таскается в министерство. Просто нужно взять очередную бумажку для Визенгамота. Чиновник ходил на работу, жаловался коллегам на головную боль, пил обезболивающее. Не проявлял тяги к сырому мясу. Не щурился от солнца. Не искал тёмных углов. Его кожа не приобрела мертвенной бледности, а глаза — лихорадочного блеска. Вывод был однозначным: проклятие не передаётся через укус. Он не заразен в привычном смысле. Он — тупик. Биологический курьёз, обречённый на вымирание, если не найдёт свой единственный, специфический источник питания. Потому как его голод никуда не девался, только рос. Открытие не принесло облегчения. Оно сузило поле поисков до одной, мучительной точки. Если проклятие настолько избирательно, то «противоядие» должно быть невероятно уникальным. Всё-таки придётся идти к крестному. *** Настоящее. Убежище в пустыне. Он застал её у того же самого «окна» с фреской. Грейнджер смотрела на нарисованный движущийся сад с таким голодом, словно хотела нырнуть в картину. — Ждёшь, что друзья прилетят за тобой на метле, украшенной гербом Гриффиндора? — парень выскользнул из темноты за её спиной. Не обернулась. Лишь сжала руки в кулаки. — Они ищут. Они найдут. Драко тихо рассмеялся, подойдя ближе. Остановился рядом, почти касаясь грудью её плеча. Когда он был так близко, она чувствовала себя ещё меньше и беспомощнее. — Давай будем честны, Грейнджер. Кто из вас троих на самом деле вечно оказывался «девой в беде», которую все бросаются спасать? Она замерла. В её глазах явственно заплясал вопрос ­– с чего он вдруг решил поболтать? Ну, может, это такая прелюдия перед укусом. — Это был он, — продолжил Драко, слова падали, как капли холодной воды, вымывая надежду. — Запретный лес, Тайная комната, каждый, мать его, урок зельеварения… И кто каждый раз тянул его за шиворот из этой самой беды? Кто чинил ему палочки, варил зелья, подставлял плечо, когда он в очередной раз падал в обморок от своей «особой связи» с Волан-де-Мортом? — Мы друзья. Мы помогали друг другу, — выдохнула она возмущённо. Её вид позабавил его. Будто религиозная старушка услышала ругательство в церкви. — «Помогали». Мило. Ты служила ему. Как и все вокруг. Он с десяти лет привык, что мир вертится вокруг него. Сначала — спасают, потом — поклоняются. Свалившееся с неба наследство, дом, слава, друзья-подхалимы… — Драко наклонился, его губы почти коснулись её уха. — Он принц в вашем жалком сказочном королевстве, Грейнджер. А принцы не привыкли пачкать руки, чтобы искать пропавших служанок. Особенно тех, что видели их слабыми и несовершенными. — Хватит нести чушь! — прошептала она. Но это была уже не ярость, а мольба. Остановись. — Он ищет тебя ровно до тех пор, пока это не мешает его новому, удобному миру. Пока это не требует от него спуститься с пьедестала и заглянуть в реальную грязь, испачкаться в крови. В тот мир, где герои не всегда выживают. В мир, в котором оказались мы с тобой. Отступил на шаг, дав ощутить внезапную пустоту и холод. Девушка дёрнула плечом. — Твой «рыцарь» — это ты сама, Грейнджер. И всегда была. Просто сейчас тебе некого спасать, кроме себя. И ты даже не знаешь, как это делать. Малфою так адски хотелось заразить её безысходностью. Жаль, что она не передаётся через укус. Чем меньше в ней надежды, тем меньше она доставляет проблем. Гермионе захотелось ногтями соскрести краску с фрески. Что если её «принц» так и остался тем мальчиком, которого все спасают, и у него просто нет навыков, да и желания, чтобы спасать кого-то самому? Особенно её — ту, что всегда сама была сильной. Ту, чьё исчезновение так удобно вписывается в нарратив о «героине, уставшей от славы и уехавшей искать себя». Нет, никто в это не поверит. Малфой остановился в дверном проёме, обернувшись, чтобы насладиться эффектом. Самодовольный ублюдок. Увидев её бледное, искажённое болью лицо, продолжил, уже без злорадства, с холодной, почти аналитической жестокостью. — Подумай об этом. С самого первого дня. Его мать встала перед ним, как щит. Потом — мамаша Уизли, которая готова была придушить василиска голыми руками, лишь бы её драгоценный Гарри был в безопасности. — Он сделал паузу, давая каждой фразе вонзиться. — И ты. Готовая разорваться на части между библиотекой и его очередным геройством. Утирать ему сопли, подсказывать заклинания, прикрывать его ложь перед Снейпом. Гермиона молчала, сжимая складки лёгких летних брюк так, что пальцы побелели. — Он вырос, окружённый этим. Женским поклонением. Женской жертвенностью. Это его норма. Ему даже выбирать не пришлось — взял то, что было ближе и удобнее. Маленькую, рыжую, чистокровную, улучшенную версию своей матери. Уизлетту, которая с первого класса смотрела на него, как на икону в алтаре, — губы Малфоя искривились. — Удобно, правда? Не нужно добиваться. Девчонка уже ловит каждое его слово. – Будто ты не получал всё, что хотел, Малфой! – огрызнулась девушка. – Обидно быть не единственным принцем в школе? Он сделал шаг назад в комнату, взгляд стал пристальным, пронзительным. — Ты когда-нибудь задумывалась, почему Поттер выбрал её, а не тебя? Не ту, что была рядом в каждую самую тёмную минуту? Потому что ты для него — как мамаша. А трахать мать – это извращение даже для Поттера. Ты, Грейнджер, слишком умная, слишком требовательная, слишком… знающая его слабости. А ему нужна не партнёрша. Ему нужна… последовательница. Зрительница. Ещё одно живое доказательство его сказки. И ты эту роль переросла. Стала неудобной. Он произнёс это не со злобой, а с какой-то почти что научной убеждённостью, от которой кровь стыла в жилах. Потому что в этих словах была ужасающая доля правды, которую Гермиона сама от себя годами прятала в самом дальнем уголке сознания. — Так что не жди, что твой «принц» разобьёт стены этого подземелья, — закончил он и его голос снова стал привычно-колким. — Он занят тем, что принимает цветы и аплодисменты в своём уютном замке. А ты… здесь. Со мной. В месте, где сказки кончаются и начинается грязная, реальная жизнь. А не «долго и счастливо» после того, как всех злодеев победили. Гермиона осталась стоять, прижавшись лбом к холодной фреске, и позволила себе заплакать – не от страха или боли, а от горькой безысходности. Кажется, у него всё получалось отлично. *** За месяц до похищения. Кабинет Снейпа, Хогвартс. Пыль висит в воздухе, смешиваясь с запахом сохнущих трав и горечи. Кабинет всё ещё полуразрушен, но выглядит уже пригодным для использования. По крайней мере, нет опасения, что на башку свалится кусок потолка. Драко вошёл без стука. Эти условности не для призраков. А он уже стал тенью самого себя — худой, дрожащий, с лихорадочным блеском в глазах. Под глазами — фиолетовые пропасти. Снейп, бледный, с новенькими шрамами и морщинами, но с всё так же высокомерно вздёрнутым носом. Драко не видел его с окончания битвы за Хогвартс, но предположил, что за это время характер у бывшего учителя не улучшился. Скорее уж, периодически напоминающие о себе боевые раны сделали его более невыносимым. — Я не знал, к кому ещё идти, — голос Драко сорвался на хрип. Сразу к делу. Вряд ли Снейп оценит светские любезности типа разговоров о погоде. — Все считают меня мёртвым. Или скоро мёртвым. Снейп не обернулся. Его перо скрипело по пергаменту, он вернулся к своим гримуарам, работы было много, и непутёвый крестник вряд ли стоил того, чтобы сильно отвлекаться. — Верно. Я чувствую запах гнили. Не метафорически. Буквально. Испорченная магия имеет вполне осязаемый запах. Твоё благородное затворничество и героическое молчание на всех допросах — единственное, что заставляет это жалкое сообщество надеяться, что ты окажешь им последнюю услугу и избавишь их от необходимости судить ещё одного Малфоя. Они ждут, когда ты найдёшь в себе остатки «семейной чести» и отправишься вслед за отцом. Не разочаровывай их... преждевременно. Драко сцепил зубы, едва не растирая края в крошку. Он не думал, что его молчание трактуют именно так. Как приглашение к самоубийству. Снейп, наконец, поднял взгляд. Его чёрные глаза, всегда видевшие слишком много, теперь видели всё. — Покажи. Драко, покорный как больной ребёнок, закатал рукав. Тёмная Метка не просто бледнела — она расплывалась, как чернильное пятно в воде, от краёв расходились тонкие, ядовито-чёрные трещины. — Посмертное проклятие, — констатировал Снейп без эмоций. — Тёмный Лорд был сентиментален в своей жестокости. Он не мог позволить нам просто… жить. Ни предателям, ни верным последователям. Твоё тело стало полем боя, на котором его магия проигрывает войну с самой собой. Результат — системный коллапс. — Что со мной будет? — Драко ненавидел этот ломаный шёпот, на который переходил в моменты отчаяния. — Пока ты превращаешься в ходячий биомагический отход. Голодный, безумный, отравляющий всё вокруг. И это до тех пор, пока не умрёшь в муках. Или тебя прикончат, как опасное животное. Если начнёшь кидаться на людей. Или ты уже…? Драко стиснул зубы и неопределённо повёл плечом. Снейп хмыкнул, но не стал расспрашивать дальше. Многие знания – многие печали. У него на должности нового директора разрушенной школы их и так хватало. — Есть ли… противоядие? Снейп медленно встал и подошёл к полкам, заставленным склянками с мутными жидкостями. — Противоядие — слишком сильное слово. Это не яд. Это — переписанный код твоего существа. Его нельзя снять. Можно лишь компенсировать. Постоянным внешним источником магии, который будет латать дыры, пробитые проклятием в твоей сущности. Он обернулся, и в его взгляде была ледяная, хирургическая ясность. — Тебе нужен не любой источник. А магия, которая по своей природе является антитезой распаду. Магия, которая не просто сильна, а фундаментально целостна. Магия… исправления. Снейп сделал паузу, давая каждому слову врезаться в сознание Драко. — Кто из заметных фигур в магическом мире, обладает даром восстанавливать сломанное? Палочки? Судьбы? Целые отрасли знания? Известны тебе такие волшебники? Или ведьмы? Драко замер. В голове пронеслись образы. Сломанная палочка в её руках. Исправленные ошибки. Невыносимая, раздражающая правота. Высокомерно вздёрнутый подбородок. — Нет, — прошептал он. — Только не… — Не нужно здесь никаких имён! – резко оборвал его Снейп. — И разговора этого не было. Томящийся под грузом вины бывший Пожиратель просто навестил своего старого крестного… Драко… Её магия — продукт не столько крови, сколько – воли и интеллекта. Она — живое воплощение принципа исправления ошибок. Её кровь, насыщенная этой силой, будет единственным, что твой организм не отторгнет. Она будет на время возвращать тебе подобие жизни. Драко смотрел на него в оцепенении. Мир сузился до этой чудовищной истины. — Вы предлагаете мне сделать её… своей кормилицей? — слова звучали гротескно. Господи, блин, откуда взялось это слово? — Я ничего не предлагаю, — холодно отрубил Снейп. — Констатирую биологический и магический факт. Ты спросил о механизме выживания. Я описал его. Твой выбор — принять это или умереть. Или сначала убить нескольких невинных в приступе голода, а потом умереть. Снейп повернулся к нему спиной, его фигура в чёрном сливалась с тенями кабинета. — А теперь, мистер Малфой, прошу покинуть мой кабинет. Моя новая должность имеет не только плюсы, но и минусы. И главный из них – людям постоянно что-то от меня нужно. Мне, как директору этой развалины, своих обременительных дарований хватает. Это ведь была вовсе не надежда. Подачка. Кость, кинутая умирающему от голода. Но это было всё, что он мог. И так неплохо. Уже у двери Драко обернулся. — Вы скажете им, — произнёс он не вопросом, а утверждением. — Поттеру. Когда они придут. Снейп медленно обернулся. — Они будут искать её. И когда зайдут в тупик, придут ко мне. Я скажу им достаточно, чтобы они поняли, почему она нужна тебе. И достаточно, чтобы они колебались, когда найдут её. — Другого я не ожидал, — Драко криво усмехнулся. — От двойного агента. — Ты всегда был проницательнее, чем хотел казаться. Некоторые роли остаются с тобой даже после войны. Я помогаю тебе выжить — и помогаю им тебя найти. Такова плата за то, чтобы быть полезным всем. Или, если хочешь, — Снейп отвернулся к столу, — за то, чтобы никто не мог назвать тебя своим.   – Вы не удивились, когда я рассказал о проклятии. Он вам тоже что-то оставил? Снейп невесело фыркнул, едкая ирония в его словах напомнила его прежнего – когда он комментировал неуклюжее блеяние Долгопупса на уроках. – Разумеется. Ты не особенный в этом смысле. Но зато – не одинокий. Сейчас Гермиона сидела на кровати, глядя на догорающую свечу. Воск оплывал, пламя металось в последней агонии, отбрасывая на стены огромные, искажённые тени. Она не знала, что сказал Снейп Драко в тот день. Не знала, сколько ещё таких разговоров было. Знала только одно: он выбрал её не случайно. Не из мести. Не из ненависти. А потому что без неё — умрёт. Свеча погасла. Гермиона осталась в темноте, слушая стук собственного сердца.