Гемофаг

Поппи, движимая смесью практичности и своего искривлённого понятия о заботе, принесла в комнату Гермионы стопку новых платьев. Они были простыми, из мягкого, дышащего хлопка, идеальными для жаркого климата. Если бы ещё кто-то позволил ей выйти в этот климат… Девушка мельком глянула на них, но сразу отметила одну деталь – все они свободного кроя, с глубокими вырезами, легко открывающими шею и ключицы, с короткими рукавами или вовсе без них. Господи. Будто специально сшитые для удобства доступа. Трогательная забота о хозяине, замаскированная под заботу о гостье. Чтобы не заносила свои тряпки до дыр. Ей ведь придётся тут сидеть… долго. Кстати, где это — тут? Почему-то она с самого начала была уверена, что недалеко от Каира. Малфой специально заманил её сюда. Насильственные аппарации издалека опасны. От обилия вопросов кружилась голова. Она попыталась на чём-то сосредоточиться, но мысли продолжали скакать с одной на другую. Гермиона взяла одно платье, ощутила ткань кончиками пальцев, и её начало отчаянно тошнить от молчаливого послания, вшитого в каждый шов. Девушка преувеличенно аккуратно сложила его обратно в стопку и запихнула в дальний угол комода. Потом с этим разберётся. Пока она оставалась в «родной» одежде: лёгкой льняной майке и мягких брюках, в которых шла по каирскому переулку. Поппи, хмурясь, предложила постирать их, так как «собрали на себя всю дорожную пыль», но Гермиона отказалась. Лишь завернулась плотнее в муслиновую рубашку,  накинутую поверх майки для защиты от солнца. Теперь она служила ей одновременно и халатом, и ширмой, и тканью, чтобы вытирать слёзы, когда никто не видел. Это был её маленький, молчаливый бунт. Её последняя попытка удержать связь с той Гермионой, которая шла по улице свободного города, с работой впереди и жизнью, пусть и не идеальной. В этой одежде не было намёка на её нынешнюю роль. В ней не было удобства для укусов. Это была её одежда. Частичка прошлого «я». И что самое удивительное — Малфой не возражал. Он ни разу не прокомментировал её выбор. Не приказал надеть одно из этих удобно-унизительных платьев. Может, ему было не до этого… Но он иногда смотрел. Молча проверял, без укусов. Она давно уже не сбивалась со счёта — Поппи, хоть и вздыхала жалостливо, каждое утро приносила новую тонкую свечу. Гермиона зажигала их ровно в тот момент, когда, по её ощущениям, наступал вечер. Маленький, молчаливый ритуал. Малфой иногда глядел с лёгким интересом, но вновь ничего не комментировал. По расчётам Гермионы, которые теперь подтверждались стопкой огарков на подоконнике, она находилась в плену уже три дня. Как часто Малфой планирует… кормиться? Каждый его приход провоцировал такое дикое сердцебиение, что Гермиона опасалась приступа. Или даже… ждала его с каким-то детским злорадством? Вот умру – и ты у меня попляшешь! Его взгляд скользил по знакомой майке, останавливался на муслиновой рубашке, застёгнутой на все пуговицы у горла в моменты её особого упрямства. В его глазах читалось не раздражение, а что-то иное… понимание? Почти… уважение. Возможно его забавляло то, с каким упорством она держится за последний оплот своей идентичности. Зачем ломать то, что и так сломлено, но всё ещё красиво держит форму? *** Два года назад, едва продышавшись от едкого дыма магической войны, Гермиона вместе с Гарри и Роном вернулась на последний курс в восстановленный Хогвартс, чтобы закончить образование. Год был тяжёлым, полным призраков прошлого, но она тогда погрузилась в учёбу, чтобы не думать. Первый побег в привычную безопасную среду –  книги. Окончив Хогвартс, Гермиона Грейнджер ринулась в Министерство с той же яростной решимостью, с какой когда-то искала крестражи. Работа стала её новым крестражем — объектом, в который можно было вложить всю боль, все вопросы, всё невысказанное, чтобы они не разорвали изнутри. Заваливала себя проектами. Поправки к Уставу о правах магических существ. Отчёты о реабилитации послевоенной магической инфраструктуры. Работа с беженцами. Любая работа – только дайте. Лентяи из смежных отделов были счастливы. Страдающая нездоровым трудоголизмом гриффиндорка стала для них настоящим подарком судьбы. Она писала, читала, спорила, засиживалась до ночи в кабинете, заваленном пергаментами. Создала вокруг себя плотный, гулкий кокон из дедлайнов, совещаний и бюрократической переписки. В этом коконе не было тишины. А значит, не было места для голосов в её голове. Почему ты выжила? Для чего? Как долго угасал разум Тонкс в том зале? Можно ли было спасти Фреда? Почему не смогла разгадать загадки Дамблдора быстрее? И почему старик вообще их загадывал, вместо того, чтобы объяснить всё нормально?! Ощущение холодного лезвия Беллатрисы на своей коже, которое будило по ночам, заставляя вскакивать в холодном поту. Она заклеила всё это пластырем с надписью «Срочная работа». И он держался удивительно крепко. Она функционировала. Она была Гермионой Грейнджер, героиней, гением, спасительницей. Просто немного более уставшей, чуть более циничной, чуть более отстранённой от Гарри и Рона, чьи улыбки казались теперь слишком широкими и неестественными, а попытки «вернуть всё как было» — наивными и болезненными. А потом её вырвали из этого кокона. Резко, грубо, без права на протест. В тишине прохладной комнаты, нарушаемой лишь её собственным дыханием и отдалёнными шагами, пластырь отклеивался. Ей казалось, что она слышит этот липкий предательский звук. Теперь у неё было время. Слишком много времени. Чтобы в деталях вспомнить выражение лица Люпина, когда он узнал о Тонкс. Время, чтобы заново ощутить вкус пыли разрушенной школы. Время, чтобы разобрать на атомы каждый момент пытки в особняке Малфоев. Плен буквально расковырял наспех залепленную рану, заставляя её исходить кровью и гноем. Укус Малфоя отсылал её к тому, первому лезвию, заставлял инстинктивно тереть травмированную тёмной ведьмой руку. Циничные речи о том, что друзья забыли её, находили отклик в её же собственных, подавленных страхах. Самое мучительное – плен заставил её думать не только о прошлом, но и о настоящем. О том, кем она стала. О своей работе, которая внезапно показалась бессмысленной бумажной вознёй, пока где-то в мире такие, как Малфой, превращались в монстров, а она ничего не знала и не могла предотвратить. О своей жизни, которая свелась к ожиданию следующего укуса. Не героиня, а несостоявшаяся, по сути, сломленная девушка, которая так и не нашла времени, чтобы оплакать всех, кого потеряла. И ту часть себя, что осталась там, на войне, под обломками. Она уже знает, что мир не исправить одним геройством. Разум, лишённый внешних задач, обрушился внутрь. И там его ждало минное поле из непережитого горя, невысказанного страха и неразрешённых травм. Малфой фактически предоставил ей идеальные условия для полного психического краха: изоляцию, бездействие и постоянное, низкоуровневое насилие, которое не давало ранам затянуться. Внешние стены совпали с внутренними стенами её собственной, непереработанной боли. И ключа от этой внутренней тюрьмы у неё не было. Гермиона только сейчас начала понимать, что он, возможно, и не существовал. Послевоенная слава была, скорее, обузой. Гермиона Грейнджер, яркая частица «Золотого Трио», была не просто знаменитостью — символом. Победы, надежды, торжества ума над предрассудками. И Рита Скитер, почуявшая кровь ещё более жадно, чем вампир, с неизменной гадкой улыбкой возглавила её травлю. Репортёры осаждали её повсюду. У порога маленькой квартирки в магическом Лондоне. У входа в Министерство. Они выскакивали из-за угла с прытко пишущими перьями и сочиняли кричащие заголовки на ходу. – Мисс Грейнджер, правда ли, что именно ваш роман с Виктором Крамом отвлёк Поттера в самый критический момент? Он победил бы быстрее, не будь его сердце разбито? – Ваш так стремительно развивающийся роман с Роном Уизли сошёл на нет из-за ревности? Превратится ли золотое трио в любовный треугольник? – Вы чувствуете торжество за маглорождённых, когда столько чистокровных героев пали? – Планируете ли вы баллотироваться в министры? Выйти замуж? Написать мемуары? Сначала она пыталась быть вежливой. Потом — твёрдой. Затем — резкой. Применяла маскировочные чары, меняла маршруты, но они находили её. Слава была паутиной, липкой и невидимой, и чем отчаяннее она дёргалась, пытаясь заниматься своей работой по восстановлению мира, тем туже она опутывала. Работа в Министерстве стала не просто бегством от внутренних демонов, но и крепостью от кровопийц с фотоаппаратами. Кабинет, заваленный бумагами, был единственным местом, куда не пускали репортёров. Там она могла на несколько часов забыть, что она «Гермиона Грейнджер, героиня войны» – обязательная, мать её, приписка. Будто без этих регалий кто-то об этом забыл. В относительной тишине своего кабинета она могла быть клерком, исправляющим грамматические ошибки в 457-м параграфе Устава. Она думала, что будет менять мир, исправлять ошибки прошлого. Вместо этого тонула в бумагах, пока друзья ловили живых преступников, а репортёры выцеживали из неё по капле прошлое, которое она отчаянно пыталась забыть. За год её энтузиазм превратился в цинизм, а мечты — в список невыполненных дел. И теперь, в этой тишине, все эти невыполненные дела кричали на неё хором упущенных возможностей и преданных идеалов. И вот ирония судьбы, горькая и абсолютная: теперь девушка заперта в идеальной, абсолютной изоляции. Ни одного репортёра. Ни одного вопрошающего взгляда. Ни одного дурацкого вопроса. Радуйся! Тишина должна была бы обретать для неё какую-то извращённую ценность. Здесь её не спрашивали, почему она выжила. Здесь о ней не писали гадких статей. Здесь от неё не ждали ни мудрости, ни подвигов, ни правильных слов. Здесь от неё было нужно только одно — кровь. Гермиона истерически расхохоталась, тут же пугливо вжав голову в плечи от громкого звука. В этой чудовищной простоте было что-то… освобождающее. Её ценность свелась к биологической функции. Не надо было никому ничего доказывать. Не надо было улыбаться, когда хочется кричать. Не надо было быть символом. Только анонимность в своём личном аду. Полное исчезновение из публичного поля. Побег от всего. Пока не начиналась боль. Пока не приходило унижение. Неужели её никто не сможет спасти? Они точно попытаются. Но смогут ли… Тот обед. Через полгода после окончания войны. Они договорились встретиться в маленьком пабе недалеко от Министерства. Гарри и Рон, уже облачённые в тёмно-синие мантии авроров-стажёров, сияли от возбуждения. Настоящая, живая работа. У них были свои приколы, только им понятные, свои кодовые словечки, свои истории о задержаниях контрабандистов запрещённых зелий. Они говорили громко, много смеялись обсуждая, как бы стащить конфискованную бутылочку двухсотлетнего огневиски из хранилища вещдоков. А она сидела напротив, в своём скромном рабочем платье: воротник под горло, юбка-карандаш, и чувствовала себя... артефактом. Экспонатом из прошлого, которого принесли на встречу для соблюдения традиции. Они старательно обходили всё важное. Ни слова о Фреде. Ни намёка на Тонкс или Люпина. Никаких разговоров о том, что они чувствовали, проходя по коридорам Хогвартса. Они и школу-то заканчивали уже разделившись. Она сидела в библиотеке. Они пропадали на поле для квиддича. Напряжённый, почти истеричный поток бытовухи: жалобы на начальника-зануду, обсуждение новой модели гоночных мётел, смех над тем, как пьяный Рон пытался арестовать сову за «незаконный полёт в городской черте». Гермиона честно старалась вставить что-то о своей работе — о законопроекте о правах магических меньшинств, о бюрократической волоките, о поиске новых источников магии. Их глаза стекленели. Гарри кивал с той вежливой, отстранённой улыбкой, которую он, должно быть, отрабатывал на встречах с чиновниками. Рон перебивал её вопросом, хочет ли она ещё картошки или на той модной диете, на которой помешались сейчас все министерские красотки? Гермиона с тоской замолкала. В какой-то момент, посреди этого шума, повисла тяжёлая, густая тишина. Все трое одновременно потянулись к своим бокалам, избегая взглядов. В этой тишине было всё несказанное. Весь ужас. Вся потеря. И взаимная договорённость — не трогать. Не раскачивать лодку. Потому что, если один начнёт, удержаться не сможет никто. Именно в тот момент Гермиона поняла: их трио больше не было убежищем. Оно стало мавзолеем. Красивой, прочной конструкцией, внутри которой трое друзей хоронили свою боль и притворялись, что всё в порядке. Больше они не вытягивали друг друга из пропасти. Притворялись, что пропасти не существует, стоя на самом её краю и болтая о чёртовой погоде и чьих-то новеньких мётлах. Она ушла с того обеда с ледяным комом в груди. А теперь, в плену, это воспоминание жгло её по-новому. Малфой, со своим циничным ядом, оказался прав в самой страшной своей насмешке. Её «рыцари» не спасли бы её, потому что они и сами нуждались в спасении, но выбрали вместо этого играть в героев на новой, безопасной арене. Отгородились от войны мантиями авроров и шумными пабами. И ей ведь не стоило их винить. Она сама отгородилась кипами бумаг. Теперь она превратилась в хренов памятник? Кого они искали сейчас? Гермиону — сломленную, запутавшуюся, уставшую от славы девушку? Или символ — часть своего легендарного прошлого, которую нужно вернуть на пьедестал, чтобы их картина мира снова сложилась? *** Это произошло через четыре дня после первого раза. Не то чтобы она надеялась, что подобного больше не случится. Это было бы слишком наивно. Но время, тягучее как кисель, заставляло её вязнуть и теряться. Верить, что его ещё много. Много для… чего-то. Она не была экспертом в вампирах. Малфой же был чем-то уникальным в этом смысле. Гермиона уже догадалась, что это было проклятием. Как-то связанным с Тёмным лордом. Или с меткой. Чёрт бы побрал этого слизеринца! Может быть, если бы он предоставил ей хоть какие-то данные… Стала бы она ему помогать, если бы он каким-то чудом… ну скажем, в параллельной вселенной, попросил её о помощи? Без похищения и плена? Скорее всего, спихнула бы задачу на кого-то другого. Взаимодействие с ним было бы слишком невыносимым. Она попыталась представить: он приходит к ней, сломленный, и просит помощи. И почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна отвращения — не к нему, к себе. Потому что знала: она бы отказала. Или помогла бы ровно настолько, чтобы успокоить совесть, не больше. Эта честность была горькой. Гермиона уже могла быть с собой достаточно честной. Она не стала бы ему помогать. А значит… в чём-то он был прав. Нет. Нельзя допускать никаких оправданий. Сама она не стала бы держать человека взаперти, чтобы выжить. Ой ли? Змей в груди зашевелился, довольно зашипел что-то о банке, о стенки которой билось насекомое. Человек. Анимаг. Есть цели. Высшие цели. Ради которых надо чем-то жертвовать. Гермиона Грейнджер всегда умела правильно расставлять приоритеты. Стоило ли злиться на Малфоя за то, что он тоже умел? Просто приоритеты у всех разные. Девушка закрывала глаза и пыталась сосредоточиться. Не ежедневно. Если бы ему требовалась кровь каждый день, как обычная еда, Гермиона физически не выжила бы дольше нескольких недель даже при идеальных добавках железа. Они точно были в той еде, что подавала ей Поппи. Да и обеды состояли из продуктов, богатых железом. Сразу же после укуса Малфой получает заряд силы, его симптомы – бледность, слабость, холод кожи – отступают. Кажется, он даже приобретает способности и силы, несколько превышающие человеческие. Но в этом она не уверена. Может, ослабленной девушке просто показалось, что парень стал физически сильнее после поглощения её крови. В своей лучшей форме он менее раздражителен, более собран, может даже позволить себе сарказм без злобы. Разговаривает как… нормальный человек. Но вчера она заметила. Он стал более нервным, холод от него исходил почти физически, взгляд острее, более голодный. И дышал Малфой интенсивнее. Гермиона чувствовала напряжение, как животное чувствует приближение хищника. Вероятно, на его голод могут влиять такие факторы, как степень активности – если ему пришлось использовать много магии, заряд истощается быстрее. Должен – по крайней мере. Возможно, влияет «качество» крови Гермионы. Если она плохо ест, не спит — эффект может быть слабее и короче. Сила самого проклятия. Она неплохо изучила «стиль» Волан-де-Морта. Его проклятия поганые, неизлечимые. И со временем оно должно прогрессировать, требуя больше «лекарства» или более частого приёма. Естественно, он не предоставил ей пергамент с графиком укусов. Гермиона мрачно усмехнулась. Может, держать её в неведении ему больше нравится. Кровь от ужаса неизвестности кажется ему слаще? Девушку передёрнуло от омерзения. На четвёртый день он явился не с проверкой. И выглядел так же, как после её пробуждения здесь: бледный, с лихорадочным блеском в глазах, но движимый уже не любопытством, а концентрированным голодом. Вошёл без стука, и воздух в комнате мгновенно стал холоднее. — Пора, — сказал просто, голос был низким, напряжённым. Гермиона сидела в кресле. Она не вскочила, не попыталась отодвинуться. Просто подняла на него взгляд. Её маленький бунт — старая майка, молчание — единственная бессмысленная защита. — По твоим расчётам? Или ты ориентируешься на ощущения? — отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он коротко усмехнулся, будто оценив её попытку аналитики. — Более или менее. Держишь руку на пульсе, Грейнджер? Мило. Подошёл не спеша. В движениях чувствовалась скованность, будто каждая мышца была натянута тетивой. Он остановился перед ней и тень от его высокой фигуры упала на неё как что-то физически тяжёлое. В первый раз он просто взял то, что ему было нужно. Сейчас – осмотр. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её шее, поверх майки, будто рентгеном видя сквозь ткань. Искал лучшее место. Она замерла, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться, предательски выдавая страх. Тра-та-та-та. Прощальный салют её гриффиндорской храбрости. — Вот здесь, — тихо проговорил он, палец, холодный как лезвие ножа, коснулся кожи на запястье, чуть в стороне от старых шрамов. — Свежее. И артерия близко. Он не стал прижимать её к кровати или стене. Он взял её руку — левую — и поднёс к своим губам. Его губы и зубы близко. Не к шее. К запястью. Его пальцы на секунду замерли, обхватывая тонкую кость, и она почувствовала, как его холод пробирается глубже, застревая под кожей. Она вздрогнула от интимности жеста. Хотя это было похоже на процедуру. На взятие анализа. И от этого казалось ещё унизительнее. — Не шевелись, — приказал он, и сильные пальцы обхватили тонкое запястье стальным обручем. Гермиона зажмурилась. Она знала, что будет. Но знание не смягчило удар. Боль. Острая, пронзительная, знакомая и всё равно новая. Девушка вскрикнула, коротко и сдавленно, прежде чем успела сдержаться. Клыки вошли точно, разрезая кожу ровно там, где ему было нужно. Гермиона чувствовала, как сила и тепло утекают, но на этот раз она заметила нечто иное. Сразу после первого шока боль притупилась, сменившись странной, тягучей теплотой, разливавшейся от места укуса. Обезболивающее? Или что-то ещё? Какой-то токсин? Он пил. Медленно, глубокими, размеренными глотками. В тишине комнаты слышался мягкий, влажный звук, от которого её стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме страха. Сегодня она отказалась от обеда и уже жалела об этом. Не свалиться бы мешком к его ногам сейчас. И он смотрел на неё. Его глаза, серые и бездонные, были прикованы к лицу девушки. Наблюдал за каждой гримасой боли, за тем, как тонкие веки дрожат, как губы сжаты в белую ниточку. Исследовал её реакцию. Как будто ставил эксперимент: «Сколько ты можешь выдержать? Насколько твоя кровь сегодня насыщена страхом? А может, ненавистью?». Тоже изучал. Значит… практических знаний и у него не так много. Длилось это вечность. Или несколько минут. Время исказилось, как и всё остальное. Когда Малфой наконец оторвался, его губы были алыми. Провёл языком по ранке, запечатывая её, и этот жест был одновременно интимным и отвратительно практичным. Отпустил запястье. На нём остались яркие красные отпечатки пальцев. И эти раздражающие точки – места прокола. Новое свидетельство его вторжения в её тело. Отступил на шаг. Разница была поразительна. С лица смыло болезненное напряжение, гримасу голода. Плечи расправились. Взгляд стал менее диким. Он выглядел… накормленным. Удовлетворённым. Гермиона же чувствовала себя опустошённой. Головокружение накатило волной, комната поплыла. Она судорожно сглотнула, пытаясь удержать сознание. Он взял больше, чем в первый раз. — Попей воды, — бросил Малфой через плечо, уже направляясь к двери. Его голос звучал почти нормально. Почти человечно. — И поешь. Не упрямься, это бессмысленно. Тебе нужно железо. Поппи позаботится. И ушёл, оставив девушку сидеть с пульсирующей раной на запястье, с гудящей в ушах пустотой и с леденящим осознанием: теперь это ритуал. Цикл. Её жизнь отмеряется не днями и ночами, а промежутками между этими визитами. Второй визит показал, что ничего не изменится к лучшему. Только к худшему. Потому что теперь он знал, сколько может взять. И она знала, что может терпеть. Будет ли в следующий раз больше? Девушка посмотрела на два алых следа на бледной коже запястья. Аккуратная печать. Очередная. Так начался новый ритм: укус, восстановление, ожидание, снова укус. *** Прошло три недели. Три недели однообразного ужаса: комната, укус, комната, сон, комната. Всегда эта чёртова комната! Гермиона жила и терялась в ритмах нового «дома»: отдалённые шаги Поппи, её тихий извиняющийся писк, шорох ткани, когда она приносила новые платья – ей всё-таки пришлось переодеться, ходить в несвежей одежде было уже невыносимо, а постирать её самой было проблематично. Мыла не было, да и сушить вещи в сыром подземелье пришлось бы слишком долго, оставляя их на виду. Девушка искала другие способы удерживать себя на плаву. Гермиона складывала огарки на подоконнике фальшивого окна в аккуратную стопку — три недели, двадцать один огарок. Маленькая, глупая победа над временем, которое пыталось её поглотить. По утрам она умывалась холодной водой в ванной, которую обнаружила на второй день — маленькая комната с чёрным мраморным полом и раковиной, вырубленной из цельного камня. Расчёсывала волосы, затягивая их в узел на затылке, ровно сто движений щёткой. Сто — потому что она могла сосчитать до ста, и в эти минуты никто не мог войти и отнять у неё этот счёт. Когда силы позволяли — между укусами, когда голова не слишком кружилась, — она делала растяжку на ковре. Медленно, методично, как учила её когда-то мама на каникулах, когда Гермиона слишком много сидела за книгами. Разогнуть спину, коснуться пальцами ног, задержаться на десять вдохов. Её тело должно было оставаться её. Даже если он забирал кровь, даже если он метил её изнутри каким-то своим ядом — мышцы, суставы, дыхание принадлежали только ей. А ещё она говорила с собой. Тихо, когда была уверена, что никто не слышит. Пересказывала вслух главы книг, которые помнила наизусть. Формулы зелий. Статьи из «Ежедневного пророка», которые писала сама. Если замолчать, думала она, если перестать использовать голос — можно забыть, что ты человек, способный говорить. А она не хотела забывать. Иногда, по ночам, когда сон не шёл, она садилась на пол у двери и прижималась лбом к холодному камню. Не чтобы подслушать. Чтобы чувствовать границы. Где кончается её комната и начинается остальной мир. Маленькая, твёрдая, осязаемая черта, которую он пока не стёр. Гермиона чувствовала его. Малфой приходил бесшумно. Но дверь тяжёлая. Как бы хорошо ни были смазаны петли — всегда выдавала его предательским скрипом. В тишине плена её слух стал почти таким же острым, как у вампира. Сегодня он пришёл не для укуса. — Ты начинаешь тускнеть, Грейнджер, — произнёс парень ровно, без привычной язвительности. — Как потускневшее серебро. Неприятно на вид. Она даже не взглянула на него. — Что тебе ещё от меня нужно? Свою порцию ты сегодня уже взял. — Именно, — он остановился перед ней. — Порцию взял. И качество оставляет желать лучшего. Кисловатый привкус. Отчаяние, видимо, влияет на биохимию. Теперь она подняла на него глаза, в них вспыхнула знакомая искра гнева. — О, прости, что не оправдываю твои гурманские ожидания! Может, стоит выпустить меня погулять, чтобы кровь обогатилась кислородом? Горькая, саморазрушительная шутка, вырвавшаяся из неё от бессилия. К её удивлению, он не рассмеялся. Задумался. — …Возможно, в этом есть смысл, — сказал наконец, как если бы рассматривал техническую задачу. — Затхлость никому не идёт на пользу. Особенно ценному пищевому ресурсу. Развернулся и вышел. Гермиона осталась сидеть, ошеломлённая. Она не поняла, была ли это насмешка. Но через час дверь снова открылась. В проёме стоял не он, а Поппи, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Мисс… хозяин говорит… мисс может пройтись. Если… если мисс хочет. Сердце Гермионы бешено заколотилось. Ловушка! Это должна быть ловушка. Она медленно поднялась. — Пройтись… куда? — По дому, — прошептала Поппи, указывая тонкой ручкой в сторону коридора. — Только… только не подниматься наверх. И не трогать двери с красными рунами. Хозяин сказал. Гермиона задумчиво прикусила нижнюю губу. Расширение периметра тюрьмы. Но ведь это… лучше, чем то, что сейчас. Осторожно, как дикое животное, вышедшее из норы, девушка переступила порог. Коридор за её комнатой был низким, сводчатым, освещённым тем же тусклым, холодным светом. Поппи шаркала следом, но не приближалась. Первая комната, в которую она заглянула, оказалась библиотекой с глобусами. Любопытно. Но жадность гнала её вперёд — захватить взглядом как можно больше, пока он не передумал. Осмотрит позже. Зал с длинным столом, где, видимо, никто не ел. Так тут было стерильно чисто. Ещё одна комната, похожая на будуар. Девушка пробежалась до конца коридора, подёргала закрытую дверь (возможно, его комната) и всё же заглянула в библиотеку, не смогла себе отказать, и её пальцы дрожали, когда она касалась старых книг, гладкой поверхности дерева. Каждый новый предмет был сенсорным шоком. А он наблюдал. Гермиона поняла это по чувству тяжести в спине, по мурашкам на шее. Обернулась и увидела Малфоя, он стоял у двери, прислонившись к стене, со скрещёнными на груди руками. Изучал её. Как учёный наблюдает за поведением подопытного в новой среде обитания. – Так и знал, что туда сначала заглянешь… Ну что? — спросил он, когда их взгляды встретились. Его голос донёсся до неё приглушённо. — Уже строишь планы побега? Ищешь потайные ходы? Она не ответила. Гермиона стояла, вдыхая воздух, который был чуть другим, не застоявшимся. Это не акт доброты с его стороны. Это эксперимент. Проверка её реакций. Возможно, способ предотвратить её полное психическое разрушение, которое портило «качество продукта». А может, нечто более сложное — первый шаг в его извращённой игре по «одомашниванию» пойманной добычи. Давая ей ложное ощущение пространства, делал зависимой от его милости. Молча повернувшись к нему спиной, Гермиона сделала круг по библиотеке, проскользнула мимо Малфоя, старательно держась подальше. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий — но не обернулась. Ещё несколько шагов вглубь коридора, к следующей открытой двери. Даже иллюзия пространства была лучше четырёх стен. Каждый новый угол был информацией. А информация, как она отчаянно напоминала себе, всё ещё была её оружием.